Страница 2 из 6
— А то я не знаю, о чем ты думаешь каждый раз, когда меня видишь.
— Не знаешь.
— Не говори ерунды.
Он курил, хмуро глядя то на стол, то в свою тарелку. Я чувствовал, что где-то внутри него произошел надлом. Так внутри карандаша надламывается грифель. С виду он цел и невредим — для полной картины я горизонтально положил сигарету на край тарелки — а когда тот соприкоснется с бумагой, грифель тут же из него выкатится.
— Не зря же ты об этом заговорил. Так ведь?
Я помолчал, тщательно обдумывая дальнейшие слова.
— На что ты живешь?
— Вот только не надо меня лечить.
— Нет, правда. На что?
Птицы чирикали. В глубине дома звякнул замок. Пришла Марка. Мне не хотелось ее видеть. Мне хотелось, чтобы она разулась и ушла поливать цветы.
— Полотна не продаются. Нормальной работы нет. Откуда ты берешь деньги? Я не давал их тебе уже два месяца.
— Хозяйка дает.
— Ты спишь с ней?
Ее шаги приближались. Мне хотелось закрыть дверь на замок.
— Нет.
Сидя напротив, Николаша вынужденно улыбнулся и привстал со стула. Я остановил себя от того, чтобы невежливо закатить глаза. Марка стояла в притворе лишь в метре от моей спины. С безумным блеском в глазах, она стояла, облокотившись хрупким плечом о бетонную стену. Босые вспотевшие ноги крепко приклеились к плитке. Заделанные в хвост пряди волос вылезли из захвата и налипли ей на виски. На ней была цепочка под золото и короткое синее платье, прикрывающее только треть бедра. Марка выглядела и вела себя так, будто всегда была счастлива. Наверное поэтому я так ее ненавидел. Сжав челюсти, я перекатил сигарету в уголок губ и легко улыбнулся, прикоснувшись к краю ее бесстыжего платья. Должно быть, со стороны все выглядело так, будто мы и вправду были счастливой семейной парой. Я поднялся глазами к ее лицу.
— Ты поздно.
— Встречалась с друзьями. Ничего?
Она наклонилась и поцеловала меня в лоб. Неловкость внутри меня возрастала. Мне всегда было за нее стыдно — от себя я этого не скрывал — за то, как она одевалась, что и как говорила, но больше — за ее поведение. Мне казалось, что все вокруг считали ее дурой и меня вместе с ней. Просто потому, что я с ней повелся. Я покачал головой.
— Нет, что ты.
— Привет, Николай.
Марка протянула ладонь и Николаша поспешно ее пожал. Рукопожатие состоялось точно над моим плечом. Пространство становилось фиолетовым.
— Здравствуй, Мария. Как прошел день?
— Просто отлично. Зашла в ателье за платьем. Чудо, не правда ли?
Она отошла в сторону и покрутилась. Я припал к сигарете. Вечер был долгий.
— Выглядит чудесно.
— Спасибо.
— Не хотите выпить?
— Я бы с радостью, но у меня много дел.
— Поговорите с мужем. Он совсем испортился. Поглядите на него. Сидит кислый как лимон. Носа из дома не высунет. Плохи наши дела.
— Он всегда таким был.
— Неужто?
— Можете поверить мне наслово.
— Не поймите меня неправильно, но я знаю его дольше и больше, чем вы.
Он улыбнулся. В его взгляде было больше любопытства, чем неприязни, но я знал — еще немного и они будут на равных условиях. Она улыбнулась.
— Сосед звонил.
— Какой сосед?
— Ну этот… Помнишь? Сын слабоумного. Приезжал тут недавно, внучку привез.
— И что ему надо?
— Просил присмотреть за отцом.
— И что?
— Присмотришь?
— Не знаю.
— Набери его, если надумаешь. Телефон оставила в телефонной книжке.
Ее удаляющиеся шаги были липкими, словно она измазала свои ступни медом. Я не смотрел ей вслед. Вскоре из ванной раздался плеск воды. Тогда я выдохнул и затянулся, смотря куда-то в окно. Вечер кончался и это было правильно. Я знал — скоро она уйдет снова. Искупается, переоденется и выйдет на улицу читать свои глупые книжки.
— Считаешь ее дурой?
Он покачал головой. Все же я знал что было в его голове. Я махнул рукой в сторону. Вечер казался мне обомлевшим в своей же прелести. Надо же — все вокруг было ею.
— Думаешь, я сорняк, а моя жена дура?
Я посмотрел на Николашу и какая-то мышца в его лице непроизвольно дрогнула — наверное, в моем лице было написано что-то откровенное. Что-то, что ему бы хотелось стереть из памяти и никогда об этом не вспоминать. Все-таки, как бы ни были близки люди, между ними должна оставаться стена — такая, какая была между нашей кухней и спальней. Так, чтобы можно было докричаться или достучаться, если нужно, но без лишних вольностей.
— Ты не любишь ее? Ты ведь даже не носишь кольца.
Я молчал и импульсивно качал ногой.
— Перестань катать дьявола.
Я остановился и незаметно для него прислушался к шуму воды. Вечер как застыл. Я слышал, как тикали наручные часы Николаши.
— Ты знаешь, она как… Как табуретка с тремя ногами. Вроде и можно сидеть, но равновесия нет. Или еще — безногая табуретка с сиденьем и спинкой. Так еще хуже — сидеть можно, но как-то неловко — с таким же успехом можно усесться на пол или кому-нибудь на коленки.
— Говори прямо. Я не понимаю тебя.
Я замолчал. Я не умел говорить прямо.
— Или так, чтобы я понял.
Шум воды прекратился. Вместо него послышались глухие шлепки. Я вспомнил про сигарету, забытую в своей руке. Проведя второй рукой от подбородка ко лбу, я затушил ее в пепельнице. Вскоре шум снова возобновился. Я представил, как она, стоя голышом в луже натекшей с тела воды, наклоняла лицо низко к раковине. Она всегда умывалась неаккуратно. Вода текла по ее локтям вниз, оставляя брызги на одежде и плитке, отчего на пол приходилось стелить тряпки.
— Так почему ты не разведешься?
— Она моя марка.
— Марка?
— Помнишь, в детстве я коллекционировал марки?
— Помню.
Я кивнул.
— Она моя марка.
— Я это уже понял. Что из этого?
— Ничего. Ты когда-нибудь коллекционировал марки?
— Нет.
— Значит ты меня не поймешь.
— Я постараюсь.
— Ты не можешь любить каждую из своих марок. Какие-то из них дороже и лучше, какие-то — дешевле и куда проще. Какие-то из них ценятся больше, а какие-то меньше. Но все, что тебе нужно, это полноценная картина. Заполненный альбом.
— И что из этого?
— А то, что ни одна марка из этого альбома не может исчезнуть. Если она пропадет — на ее месте появится дырка.
Я обвел стены глазами. Прихожая напоминала коровью шкуру. Белый фон и темные пятна краски, оставленные моей рукой в мимолетном порыве затеять ремонт.
— Если появляется дырка, мой альбом перестает быть коллекцией. Я буду плохим коллекционером. Ни одна марка больше не сможет мне принадлежать.
— Рассуждаешь как псих.
Я поднял на него глаза и улыбнулся. Он улыбался мне в ответ. Я точно знал, что он улыбался. Один Николаша не мог улыбаться, когда этого не хотел. За это я уважал его чуть больше, чем всех остальных, и чуть меньше, чем себя самого. Плеск воды затих. Похоже, Марка собиралась выходить. Должно быть, прямо в ту же секунду она стояла перед зеркалом на коврике и как следует рассматривала свое тело. Я не знал, делала ли она это наверняка, но подозревал, что все так и было. Иначе как объяснить ту паузу, разделяющую затихший плеск воды и приглушенные шуршания полотенца?
Мы открыли банки с кукурузой и снова закурили. Она переоделась в другое платье, накинула на себя легкую куртку и вышла из дома с книгой в руке. Больше ей ничего не понадобится — пить она не пила, курить не курила. И со мной ей было тоже вовсе не обязательно разговаривать.
Пока сигарета тлела в моей руке, я прикоснулся к ней всего несколько раз. Подходя к окну, я испытал нечто вроде сожаления о том, что я толком и не взял от последней сигареты то, что мог. Хорошо, что я мог сказать так пока только о сигарете. Подводить итоги жизни время еще не пришло и думать об этом было не к спеху. Надо было жить. Да, надо было обязательно жить. И не так, как надо, а так, как я умел — этого было достаточно. Но мысль о том, что когда время придет, я подумаю так еще один раз, но уже не о сигарете, а о своей жизни, заставила меня сдавить ладонями мой подоконник. В тот момент я объял эту мысль в полной мере — так, как мог воспользоваться своей последней сигаретой, но так и не смог. Последний раз затянувшись, я лишил сигарету своего огня, жадно раздавив ее в пепельнице.
Наконец Марка показалась. Уложив свой сарафан на стул позади себя, она раскрыла книгу на уголке. Она не пользовалась закладками и из раза в раз уголком сгибала край последней прочтенной страницы. Все в ней было почти что естественно, без примесей — даже привычки. Пожалуй, это и было в ней лишним. Как ни крути, должно же быть что-то от человеческого — болезнь, стыд, страх, отсутствие воли. Она сидела на стуле посреди сада. Розы щекотали ей локти и колени. Скоро должно было совсем стемнеть. На эти случаи она включала свет на веранде. Свет лампы с потолка всегда дотягивался до книги, но тени от рук всегда мешали чтению. Я знал это. Я видел это много раз в своей жизни. И всегда — из окна.
— Так чего ты боишься на самом деле?
Я оглянулся на него.
— Я думал, сорняки ничего не боятся.
Я опять посмотрел в окно. Марка читала свою книгу, наверняка, смотря не на буквы, а между строк. Ведь в глаза она мне тоже никогда не смотрела, а только между бровей. Может быть, ей ничего не мешало придумать свою историю — я догадывался, что она никогда не читала, а лишь слушала свои мысли. Нам всем иногда нужно подумать. Мне было страшно узнать, что могло быть в его голове. Я не знал ее. Мне было страшно ее узнать.
— Я всего боюсь. Я же человек. Человек и сорняк это одно и то же.
Я улыбнулся ему и снова сел за стол.
— Лучше расскажи про свои картины.
— Боишься, что она услышит? Услышит твои настоящие мысли?
— Я их ни от кого не скрываю.
Он посмотрел на меня исподлобья и промычал. В вечернем полумраке он показался мне даже красивым. Но с женщинами у него никогда не ладилось. Ему было не до них. Как, впрочем, и мне.
— Я знаю тебя как облупленного.
— Тебе показалось.
— Ты боишься остаться один?
— Это другое.
— Тогда, может, боишься уйти в себя? Ну, знаешь, остаться там жить навсегда.
— Умереть, что-ли?
— Это другое.
Я смотрел на него. Меня снова посетило то чувство, что нам следовало бы держать дистанцию — личностную, чувственную и эмоциональную. Возможно, во всем была виновата эта настойка и мое настроение. Все это было ошибкой. Большой и крупной. Думать о прошлом и думать вообще. Думать мне было нельзя.
— Ты ведь прекрасно понимаешь о чем я. Я никогда не ошибаюсь. Я знаю какой ты человек. Я знаю все твои козыри и все твои слабости. Ты боишься, потому что тебе это нравится — не быть причастным к чему-либо.
Николаша закурил и облокотился на стул. Я с ревностью смотрел на сигарету в его руках. Его узкие пальцы складывались на ее фильтре в подобие веера.
