Чтобы затушить в душе пламя, ему требовалось отомстить. Сколько бы это не стоило. Никто не имеет права прикасаться к его семье. Его семья? Что осталось от его семьи? Кто остался…. Марии нет. Софии – нет. Но Хатоши помог. Он не только нашёл его, он сделал все так, что Греку оставалось лишь нажать на спусковой крючок. А Грек это умеет. Триста восемьдесят семь официальных побед. Но на самом деле, более тысячи.
Потом, правда, мальчика понесло. Но ему удалось остановиться прямо над пропастью. В самый последний момент. Семья. Этот сученок и есть его семья. Он отец моей внучки. Он любил её также, как и он. И кажется, чуть-чуть больше. Но старик не хотел этого признавать.
Когда первые его увидел, ему показалось слишком уж завышены требования самодовольного снайпера. Но они подтвердились жизнью. Да. Последний из его семьи. Грёбанный Грек.
И покачал головой, словно этот жест мог вернуть его в прошлое. Он снова затянулся сигарой, чтобы напомнить тараканам и мухам, кто в доме хозяин и с шумом выдохнул очередную порцию никотина, от которой у Кетсу закружилась голова.
– Джордж, найти Грека. Ему нужен Грек.
Джеральд Бак по прозвищу Грек.
Ни разговор со старым приятелем из ЦРУ, ни беседа с лежащим в больнице судьёй Джоном Бредли, ничего нового не принесла. Заказчик им был неизвестен, или они не хотели о нём говорить. Что ж, господину Бредли он приоткрыл завесу смерти его жены, все-же многое в его рассказе не вязалась в узел, хотя с аварией далеко не старой женщины, не достигшей своего рубежа, когда привлекательность стирает возрастные грани, последние барьеры между ними были преодолены.
Ей было не больше тридцати двух, по сути, самый возраст. Впрочем, она выглядела гораздо моложе. Тогда за рулём сидели какие-то отморозки, накачанные амфетамином. Ничего не соображающие и ничего не помнящие. Тот, кто вёл то дело судье Бредли ничего не сказал.
Он напомнил ему о параллелях, но тот и сам все осознавал. Но, как показалось Греку, страх все ещё сковывал его сознание настолько, что его неожиданный приход мог кончится для судьи печально.
– Знаю, вы сразу узнали меня как только я вошёл, – Грек не испытывал к судье никакого пиетета, лишь немного презрения и чуть брезгливости. – И уверен, вы помните, почему меня посадили.
– Наркотики. У вас нашли наркотики, – ответил тот. – Как вас пропустили?
Но вопрос он оставил без ответа.
– Вы знали, что они не мои. Во всяком случае – догадывались, – настаивал Грек.
– Материалы дела и уровень наказания соответствовали, все процедуры соблюдены, я ничего сделать не мог. Свидетели подтвердили, что именно вы им продали партию амфетамина.
– Вас шантажировали? – неожиданно понял он.
– Боже упаси, – старый судья громко высморкался, вытерев нос простынью.
– На сколько давно вы знали прокурора Хорвата?
– Лет десять, у нас общая работа, – судья ответил чуть быстрей, чем требовалось, словно знал о чём его спросит. Это не ускользнуло от Грека.
И это не соответствовало истине.
– У вас плохая память. Вы вместе выросли в Бронксе. Вместе учились в школе. Вместе оканчивали Принстонский университет. Оба получили степень доктора в один и тот же год, – Грек говорил ровным голосом, словно все это его уже не трогало.
Судья молчал.
– Вы знаете, где я работал. И у вас есть шанс, все исправить. Сделать правильно. Мне нужен заказчик. Его имя. А вы подохните и так. Вы это знаете. Рак – он всегда убивает. И праведников и грешников.
Судья закашлял. Морщинистое лицо напоминало предсмертную маску. Застывшую на пороге смерти. Впрочем, так оно и было.
– Ладно. Не хотите говорить – не надо. Но хочу напомнить, вашу жену не просто так кинули под колёса. Это было предупреждение, – затем вышел вон. Пусть думает. У него осталось не так много времени.
Сославшись самому себе на плохое самочувствие, Грек отказался от третьей запланированной на этот день встречи, и направил стопы к некому Бенджамину Картеру, стоящему в его списке под номером четыре. Бывшему полицейскому.
Адрес, по которому он располагался, был найден Томом Литбарски, единственный из живых искренне порадовавшийся его освобождению. Это было довольно заброшенное здание, построенное в пятидесятых годах прошлого века, но ещё достаточно крепкое, чтобы выдержать два срока правления вездесущего мэра, известного в простонародье, как «черный Адамс».
Часы показывали двенадцать, когда Грек, хлопнув дверьми жёлтого такси, опустил правую ногу на черный асфальт, чувствуя, как под ногами растекается жижа. Солнце в эту весну сошло с ума, и может быть поэтому, не слишком расстраиваясь от избытка тепла, он лишь сочувственно взглянул на свои туфли.
Пустые окна дома, как ему показалось, напряглись от неожиданной с ним встречи. Порывшись в памяти, он не нашёл ни одного воспоминания, связанного с ним. Оттолкнувшись от асфальта, как парашютист от самолёта, он, сделав не больше двух десятков шагов по гаревой дорожке, ведущей к строению, шагнул в тёмный подъезд забывший, что такое свет. Мрачные стены, напоминая казематные, вели, куда то, ввысь, по искорёженной лестнице без поручней, заставляя, его организм, балансировать на грани жизни и смерти. Осторожно ступая ногами, он преодолев все преграды до встречи с отставным полицейским, остановился перед его дверью в полной уверенности, что его встретят здесь также как и в полицейском участке, куда он зашёл с утра первым номером.
Капитан Фридман, выслушав его претензии и жалобы, словно предугадывая его вопросы, отвечал по листку, заранее заготовленных ответов, словно читал чужие мысли. Но, когда Грек попытался предложить ему работу в цирке, тот разразился бранью, чуть не оборвав тонкие нити взаимопонимания, только что возникшие между ними. Он не знал, что ответить Джеральду Баку, словно опущенный в воду на крещении, стучал зубами и не отказался бы, в тот момент, от порции виски, согревший его организм. Его слова, что он задаёт одни и те же вопросы, вот уже в течение последних двух дней, Грека удивили. Как же можно узнать правду?
– И вообще, вычеркни меня из своего списка, – грубо вырвав листки из рук Грека, он зачеркнул свою фамилию и номер телефона жирной черной полосой.
– Хорошо, – ответил Грек, так до конца не разобравшись в причинах его экстравагантного поведения. И такие люди обязаны его защищать?
Если сказать, что он был возмущён, значит не сказать ничего. Просто кипя от ярости от того, что полицейский, зажравшийся на бесстыжей работе отказывает ему в самом важном – в информации. Что ж. На такие случаи и существуют такие как Литбарски.
Двери, изготовленные в мастерской по производству сейфов, надёжно запирали хозяина от всяческих ему не нужных встреч. Два звонка, идентичные по силе и долготе звучания, эффекта не произвели, поэтому он добавил ещё один, напоминающий крик умирающего зайца. Через мгновение дверь распахнулась, приняв меня в своё нутро.
Бенджамин Картер. Не более шестидесяти лет, высокий, ростом почти с Грека, он, словно живая икона, был расписан татуировками с ног до головы. Выйдя на звук трубы архангела Гавриила в трусах, тот мрачно посмотрел на гостя, словно пытался понять, кто он такой, и что ему нужно. Так и не вспомнив его, он протянул руку, представившись.
– Картер.
– Грек, – вежливо отчебучил гость, подчиняясь его кивку, прошёл в помещение, напоминающее что-то среднее между первобытной стоянкой «гомосапиенсов» и художественным салоном. – Я – Грек, – ещё раз он пытался напомнить о себе.
– Мне срать на национальности, – вежливо перебил его Бенджамин Картер, поинтересовавшись, – я вот, американец. Тебя, где колоть?
Грек знал, что за последние три года бывший полицейский обзавёлся лицензией на услуги татуировщика.
– Вообще то я поговорить, – промямлил он, стараясь довести до господина Картера свою просьбу выразительным взглядом, на что тот заметил, – гомиков не обслуживаем. – Ты понимаешь? Никакого расизма или дискриминации. Просто мои клиенты, в основном из полицейских, – он ткнул себе в предплечье, где красовалась эмблема полиции Нью-Йорка. – Не поймут.
– Я не гомик, – мгновенно сообразив, ответил он, добавив. – Никакой предрасположенности. Я по делу.
Узкий коридор заканчивался большой комнатой с зеркалами, двумя гинекологическими креслами и столиком, на котором лежала тушь всевозможных цветов во флаконах.
– Мой рабочий кабинет, – выдохнул с сигаретным дымом хозяин. Когда он успел закурить остаётся секретом, для Грека, до сих пор.
– Уютный, – поддерживая беседу, промолвил он, абсолютно не понимая с чего начать.
– Ну, – сев в одно из гинекологических кресел, его собеседник сделал посыл в закрома его памяти. – Вываливай свой навоз.
При всём своём грозном виде, человек, сидящий недалеко от него, чем-то нравился Греку. Он не мог сказать чем, но некие флюиды, идущие от него, не несли в себе негатива, последнее время вяжущие его ноги и руки. Его небритая физиономия, словно выпиленная лобзиком из пня, чем-то напоминала какого-то артиста из современных. Стетхем, вспомнил он.
Федеральная тюрьма ADX Florence
В момент передачи пищи, к Эль-Чуппо, больше известному как заключённый с номером 2005881 обратился охранник, на счёт которого в банке на Багамах перевели полтора миллиона долларов.
– У тебя ровно три минуты, – и бросил мобильную трубку ему в руки так, чтобы он не смог рассмотреть его лицо.
Невысокий, но за время заключения существенно похудевший и полысевший мексиканец, которого некогда боялся сам Президент страны, трясущимися руками схватил мобильник и мгновенно набрал номер.
– Это я. – Когда услышал ответ, спросил ещё раз. – Когда?
– Дядя, мы делаем все возможное. Есть какая-то баба, которое обожает агентство. Удалось найти место, где она обитает. Со мной будут лучшие. Планируем оказать ей все услуги, которые она потребует. Уверен, что дорога, по которой мостим, будет ровной и без рытвин.
– Сколько человек знают о празднике?
– Только семья. Папа сегодня должен быть в клубе. Думаю, и там все будут согласны. Твоя десятка побьёт всех их тузов.
– Хорошо.
Трубка была возвращена таким-же способом. Быстро и практически мгновенно. Он говорил тогда, когда операторы следящие за ним через камеры, на три минуты вышли из комнаты. Запись не велась, поэтому инцидент сохранил конфиденциальность. Сам разговор вёлся на закрытых частотах и прослушать его мог тот, кто их знал. В этой стране их не знал никто.
Джеральд Бак.
– Меня зовут Джеральд Бак. Некоторые знают меня под именем Грек. Несколько лет назад, два года, если быть точным, вы задержали за наркотики одного парня, который впоследствии получил три года. Это – я. Вы, четвёртый в моем списке, который я составил ранее. Мне нужно знать, от кого вы получили информацию обо мне. Это – всё.
Нормальные люди после таких слов обычно выставляют гостей вон, но хозяин дома ненормальный. Не так чтобы очень, но отличия видны, и, не заостряя на них внимания, Грек опустил глаза к долу, рассчитывая на снисходительность.
– Грек? – Джеральд кивнул головой, с надеждой уставившись на хозяина дома. – Грек? – он опять кивнул, понимая, что это что-то должно значить. Хорошо.
Он внимательно осмотрел гостя, как коллекционер марку, выпущенную во времена Римской империи. Щёлкнул губами, изображая на лице полное удивление, затем почесал свой волосатый живот, абсолютно меня не стесняясь, и только затем молвил.
– Точно. Я ещё тогда подумал, что мы берём не того парня. Но был приказ, а его следует выполнять. Мне сказали, что ты убил полицейского. Ничего личного, но сам понимаешь. Око за око.
– Не за наркотики?
– Абсолютно.
Грек задумался. Собеседник не врал. Это было видно не только по тому, что он говорил, но и как.
– Тот полицейский был убит не мной. Это первое. Из-за него была расстреляна моя дочь. Это второе. И третье – тот полицейский работал на наркобаронов из Мексики, – И тут шальная мысль залетела Греку в голову, словно пуля контрольного выстрела.
Он достал тот самый снимок, что в своё время показывал Дон Тоскано. – Вот он. Вот это Макси Мазорини – полицейский, работающий на картель. Вот это – убийца моей дочери. А вот это – Хоакин Самбада, стоит чуть в стороне от остальных. Наркобарон, против которого мы тогда вели войну. Возьми фото. У меня есть ещё. Тебе будет несложно, имея такую наколку на предплечье, проверить мои слова.
Неприятное ощущение, возникшее в груди, растворилось в словах собеседника как здравый смысл в табачном дыму. В мозгах что-то щёлкнуло, словно все встало на свои места, хотя до полной картины было ещё далеко. Грек не проявил интереса к словам собеседника, как будто они не касались его мира. Обратив внимание, на взгляд напротив, ему следовало догадаться, что правда, какая-бы то ни была начала медленно проникать в сознание бывшего полицейского. Явно знавшего, как выглядят все фигуранты.
Неожиданно, Бенджамин быстро вышел из комнаты, оставив Грека одного, но появился довольно скоро с горячим чайников в руке. Молча поставил на поднос две кружки, заварив гремучую смесь из трав и цейлонского чая, выждал время, необходимое на выделение танина, посматривая на гостя, словно от этого зависело качество напитка. Грек чувствовал, как его взгляд ощупывает его сверху вниз. Взглянув на его шею, его веки скептически прищурились. Если бы он держал в зубах сигарету, то обязательно бы прикурил от искр, мелькавших в его глазах.
– Тебе следует сделать татуировку.
Два пакетика с чаем и травами лежали здесь же, поэтому он, поколдовав над напитком, вызывая духов наслаждения, периодически подмешивал в кружку все новые и новые компоненты, и к пятой минуте радостно потёр руки, вдыхая ароматную пряность варева.
– Авиценна говорил, что чай – это напиток Богов, – бывший полицейский пригласил его опробовать гремучую смесь, бурлящую в кружке, на что Грек, выдержав паузу, ответил согласием, хотя и сильно сомневался в целесообразности дегустации столь импозантного напитка. А тем временем хозяин оживлённо продолжил.
– Ты прав. Тебя купили. Позднее мне вручили двадцать тысяч, на которые я приобрёл оборудование для салона. Возвращать не буду. Ты все таки завалил полицейского….
Он опустил голову и провёл по бровям пальцами. Возможно, его мысли витали в том времени, когда, он совершил глупость. Да и не ему судить. Но острая иголка, кольнувшая сердце, отпустила, когда он увидел боль в его взгляде, вспыхнувшим после хриплых слов Грека о смерти дочери. Ему показалось, что собеседник небезучастен к его судьбе и судьбе его ребёнка. Греку его внимание было приятно, словно оно помогло подняться со скользкого льда. И он был благодарен ему за его сопричастность. И за его искренность.
– Если бы знал тогда, не стал бы участвовать.
И он заговорил. А когда замолк, Греку показалось, что в нем просыпается нечто человеческое, глубокое по смыслу и сильное по содержанию. То, к чему он постоянно стремился. Уж и не зная, как это назвать. Может быть, это тот самый стержень, позволивший выжить в тюрьме?
Неожиданно, Грек все понял. Этот рассказ был для него как отдушина в его мире. Каждое его слово он слышал раньше, и финал ему был известен за минуту до того, как хозяин удосужился закрыть рот. Бывший полицейский практически полностью подтвердил всего его версии. Теперь он знал, как минимум одного виновного.
Грек молчал, глотая жидкость, думая о своём. Но нить сопричастности уже объединила их сердца в неразрывный узел. Напиток, крепкий как удар нунчаками, разъедал стенки его желудка, превращаясь в наркотик, проникал в кровь и отравлял ему его существование в этом мире.
– Выпьем? – спросил бывший полицейский.
– Наливай!
Танцующей походкой Бенджамин Картер вышел из зала. Звон разбитой посуды оповестил, что он все ещё в поисках. Наконец его тело загородило солнечный свет, сочившийся из окна. В руках он держал полную бутыль янтарной жидкости, смутно напоминающую виски. На его вопросительный взгляд уверенно ответил.
– Джони Би. Виски. Домашний.
На втором глотке Грек поверил, что напиток – чистейшая слеза, приправленная ароматом степных трав. Обладающий такой силой, что, при отсутствии канифоли, мог растопить свинец. Ещё через два часа Греку стало казаться, что он знал бывшего полицейского в прошлой жизни. Порывшись в пустом мешке, называемым памятью, ему не удалось вытащить наружу ничего, что не знал собеседник о его жизни. В какой то момент Греку показалось, что он хронограф его семьи, что, конечно, не соответствовало действительности.
По воздуху между ними некто водил кистью, оставляя следы краски в виде табачного дыма, и квартира превращалась во внутренний домик храма Сокуфудзи. И если не-давно черный от времени паркет представлялся Греку отрыжкой прошлого, то сейчас напоминал ухоженную дорожку японского садика.
В этот момент раздался звонок. Он поднёс к уху мобильный и услышал голос бывшего судьи, умирающего от рака, – Тебя заказал Хоакин Самбада. Больше ко мне не приходи.
Теперь он знал виновного. Хоакин Самбада. Хоакин Самбада! Можно было конечно самому догадаться, но ему нужны были факты, чтобы развеять сомнения. Теперь они у него были. Значит пора точить топоры.
Гарсия Фуэртэ по прозвищу Ловчила.
Деньги всегда были мерилом совести. Как соединяющие сосуды. Чем больше денег, тем меньше совести. И наоборот. Даже честно нажитые капиталы не существенно влияли на формулу. Исключив, конечно, ещё один порок – жадность. С рождения человек не имел ни того ни другого. И если второе, по неизвестной медикам причине, возникало раньше, то как правило первое не заставляло себя долго ждать, появляясь как по мановению волшебной палочки. А коли старания родителей, материализовывались в капиталы, собираемые ими всю жизнь, то первое вытягивало на поверхность второе составляющее сей формулы.
У Ловчилы родители были нищими, и всего в этой жизни он добивался сам. Ловчила был военным, потерявшим совесть в далёком детстве. Но, в связи с тем, что он родился не в той стране, его финансовое благополучие ещё долго оставалось тайной за семью печатями. Когда-то окончивший пехотное училище, ему удалось доползти до командира батальона Национальной гвардии, и даже получить полковничьи погоны. Но дальнейшая судьба полковника представлялась сплошным триллером с непредсказуемым концом. Север Мексики – Тихуана, затем Веракрус, и опять Тихуана окончательно убили в нем человечность. Он никогда душевно не страдал и всегда глубоко спал после таких операций, хотя большая часть его подразделения как правило блевала по их окончанию. Развод с женой почти не тронул его душевных струн, и даже мысли о дочери все реже посещали его застывшее в горах Гвадалахары сердце.
Немного памятных дат застряло в голове, как осколки гранаты. Одна из застрявших – второе января 2016 года. Тогда он и его ребята неплохо потрудились в Хуаресе, полностью отработав свои деньги. Десяток боевиков из Митатитлана он заманил в на пустынный пляж. Не выжил ни кто. Раненых лично добил из пистолета. Себе он подбирал таких-же как сам твёрдых, как сталь солдат. Но приживались не все. У кого не получалось, в лучшем случае переводились в другие подразделения армии.
– Сто семнадцатый отдельный батальон, – прохрипел Ловчила в ответ на вопрос, кто отличился в операции против наркокартеля.
Двести тысяч долларов сша, была той суммой, которой ему не хватало для удовлетворения собственных амбиций. Он писал книгу. О себе. Писал, вспоминая такие подробности, что кровь стыла в жилах. Подробно описывая связи, контакты и личные встречи. А также тех, о которых слышал или знал лично. Изображая свой армейский быт, он не забывал, открыто перечислять виновных в гражданской войне в Мексике, которую, в душе, осуждал. Рассказывая о полицейских операциях, он подробно останавливался на предшествующих им действиях, рассчитывая, что когда-нибудь его опыт будет востребован.
Он прижался к стене, когда заметил, как из подъезда выскочил высокий молодой человек с пакетом в руке, направляясь в ближайший магазин. Ещё немного, и его бы увидели, но реакция опять спасла его от провала. Сейчас он чувствовал себя военным разведчиком, выполняющим задание командования в глубоком тылу врага. А приказ был один. Убрать Пабло Новарро и всех, кто был рядом. В приказе говорилось, что эта мразь, продаёт героин и кокаин, который ворует со склада Хоакина Самбады. Именно его рожу видели на мониторе. Ловчила думал, что мог бы убить его задаром. На одном энтузиазме. Но деньги были ему необходимы. Как воздух. Он надеялся оставить свой след в истории, или, в крайнем случае – наследить.
Нежданный звонок мобильного в кармане заставил его вздрогнуть. Кто это? Быстрым движением руки, напоминающим удар ножом, он вынул трубку, и поднёс к уху.
– Да.
– Он один? – холодок коснулся его позвоночника, когда он узнал этот голос.
– Нет.
– Кто второй?
– Не знаю.
– Рядом?
– Да.
