Страница 2 из 6
– Сейчас! – подаю я знак и распахиваю глаза.
И вновь мы прыгаем, взявшись за руки. Белая река кружит нас в своих водах и возвращает к берегу, подталкивая течениями и не давая уйти на глубину.
Когда наконец ноги нащупывают каменистое дно, я перестаю грести и иду. Рядом пыхтит Агидель. Она выскакивает на берег, словно серебристая рыбка, и смешно отряхивается от воды.
По взгляду понимаю, она снова загадала увидеть солнце. И снова ее желание сбылось.
Вот счастливая…
– Не дала мне река денег, – вздыхаю я.
Я вроде и не надеялась, вроде перестала верить во всякие чудеса. Тогда почему на сердце так горько? Будто меня оттолкнули, словно мне не поверили… Была ли я недостаточно напориста? Не так убедительна?
По привычке выжимая волосы, неожиданно нащупываю что-то твердое. Озябшие пальцы вытаскивают из потяжелевших прядей один камушек, второй… От внезапной вспышки отраженного солнца я жмурюсь, а Агидель вскрикивает.
– Звезды… – шепчет она.
Но всё же ошибается. Завороженно я смотрю на четыре крупицы золота в своей ладони и вижу в них отражение всего мира.
– Это золото… Золото, Агидель!
Агидель разочарована – лучше бы это были звезды, но вот она улыбается шире, и мы вместе прыгаем, держась за руки. Я смеюсь, потому что Белая река исполнила мое желание и Яловик будет жить. Агидель смеется – потому что смеюсь я.
* * *
Отнесла я родителям речное золото, чтобы спасти дедовского коня, а они починили крышу да одежды накупили. И к концу осени, будучи не в силах подниматься на ноги, мой Яловик умер. Теперь от деда у меня ничего не осталось.
И всю зиму Белая река звалась Черной, потому что потемнели ее воды, и больше мы с Агиделью в нее не прыгали.
– Не дает улова, – жаловались рыбаки. – Не жалует нас река… Почернела, покрылась льдом и отреклась от своих людей. Нехорошо…
Вместе с рекой заледенела и сама Агидель. Дрожа от холода, она колола дрова и падала от усталости в сугробы, много кашляла и больше не смеялась. Мне запретили ходить в лес, потому что ночь приходила быстро, накрывая аул и леса морозной тьмой, и в округе бродили волки.
Но когда изредка я ускользала из-под материнского надзора, то бежала на берег и подолгу разговаривала с Черной рекой. И река мне ничего не отвечала.
Будто и впрямь во всем повинна лишь я и моя жадность…
– Ты не виновата, – говорила Агидель, когда мы по случайности виделись на нашей скале. – Река загрустила, заснула… Значит, так оно и надо.
И ее слова, словно целебное снадобье, понемногу меня спасали.
* * *
Весна приходит, наряженная в птичий щебет и хруст талых льдов. Весна приходит, пробуждая дыханием жизнь вокруг – и во мне самой.
– Речка снова Белая! Она снова Белая! – звенит мой голос на весь лес, и я бегу к нашей скале, чтобы встретить там Агидель.
Вновь пошел улов, вновь воды ожили и заискрились под солнцем, словно плавленое золото – и было то сродни знаку, что все плохое позади, что даже вина моя давно утекла с черной водой куда-то прочь. Я снова и снова убеждала себя в этом, пока наконец не поверила.
Взбираюсь и падаю, расцарапываю ладони, но даже не замечаю этого. А когда достигаю вершины, на минуту забываю дышать.
Вот он, наш край… Сонный и уставший, медленно скидывающий снежные одеяния под солнечными лучами. Вечный, таинственный Урал встречает свою новую весну, наверняка совсем не помня, какая она по счету на его веку.
И хочется и плакать, и смеяться.
Вот только ни через час, ни через два Агидель на нашей скале не появляется, и я отправляюсь ее искать.
Ну что ж, думаю я, значит, она у себя дома, в старой покосившейся хижине, где было так уютно летом и так одиноко зимой. Здесь всегда пахло травами, горькими и терпкими, которые она собирала все лето по лесам и степям.
Только перешагиваю порог, ощущаю неладное; затхлый запах и пыль наполняют воздух, не давая вдохнуть. Словно что-то тяжелое падает на грудь, но я с трудом делаю в дом первый шаг, а потом второй и третий. Иду и иду сквозь сумрак, пока в одной из комнат не нахожу Агидель.
Укутанная и безмолвная, она лежит, словно куколка бабочки, которая почему-то забыла вылезти из кокона и улететь. Маленькая, осунувшаяся и всеми брошенная.
– Агидель, весна пришла, – говорю ей негромко, тронув бледную руку.
Сжимаю ее ладони, пытаясь согреть, но это оказывается не так просто. Придется, наверное, греть весь день… Попутно вспоминаю, где лежат банки с вареньем и мешочки с чаем. Мысленно распахиваю все окна в доме, впуская внутрь птичий щебет и весеннюю свежесть. Судорожно перечисляю все, что могло бы вернуть ее улыбку.
– Весна… Это хорошо…
Она говорит с трудом, еле разлепляя впалые глаза, и к горлу подкатывает ком. Вечно счастливая Агидель, что же с тобой стало?.. Распахнуть окна, заварить чай, помыть полы…
– Река теперь снова Белая, – говорю я как можно радостнее, хоть в глазах – слезы. – Мы снова будем прыгать и загадывать желания, да, Агидель?
Согреть руки, спеть песню, найти варенье, прыгнуть в реку…
– Река снова Белая… Река – Белая… Все снова будет хорошо…
Я грею ее руки, плачу, как дитя, и без умолку говорю обо всем, что придет в голову. О долгожданной весне, о новом платье, о старом сне, о нашей реке, которая теперь снова Белая! Снова Белая, слышишь, Агидель?!
Наконец слова кончаются и наступает тишина. Агидель слабо улыбается и засыпает.
* * *
Стройная и сильная, крепкая, как камень – как самая непокорная скала Урала – я должна была предвидеть, что придет день, когда жадность моей семьи наступит всем нам на глотки и даже я не смогу ничего с этим поделать.
– Говорят, дочка твоя притащила однажды золото уральское? – щурит глаза приезжий бай, зашедший погостить, и отец потирает бороду.
Они едят почти молча – и тут такое. И к чему баю эта Инсебика, душа пропащая… Да, принесла золото. Да, ревела в три ручья по ведьме из леса, что издохла по весне. А как повзрослела, совсем от рук отбилась. Лучше бы не знал этот аул никакой Инсебики.
– Было такое… Лет пять назад. Совсем крохой была, небылицы рассказывала.
– И какие же?
– Да разве вам захочется слушать такое…
Отец начинает увертывать, юлить, как старый подстреленный лис, и бай говорит уже тише:
– Что твоя дочка рассказывала?
Странная его речь, жуткий его голос. Говорит и словно воздух ножом режет. Вздрагивает отец, вздрагиваю я, вжимаясь в темноту.
Молчи, отец, река давно глуха к моим мольбам… Молчи, не губи меня.
Но отец, конечно, все рассказывает. Что ему до меня – до этой своевольной Инсебики… Давно я ему не дочь.
– Да будто… Река, наша речка Белая, мол, желания исполняет. Что ни пожелаешь – все подарит…
– И правда.
В глазах бая разгорается огонь, и сквозь приоткрытую дверь наши взгляды сталкиваются, как два камня.
Будешь четвертой.
– Будешь четвертой женой его, – так говорит мать, расшивая подол моего платья. – И нет в этом ничего плохого. Бай возьмет тебя в жены, хоть и не такая уж ты красавица, и не работяща, а ленива, и талантами обделена… Бай возьмет тебя в жены – так будь же благодарна!
– Он стар, – еле слышно шепчу я.
– Он богат, – отвечает мать и зыркает исподлобья.
Богат этот бай приезжий, никому не ровня – пятьдесят жеребцов и пятьдесят кобыл в его табуне. Чего там твой хромоногий Яловик, о котором, впрочем, все давно уже позабыли.
Я вспоминаю о дедушке, и на глаза наворачиваются слезы. Он бы не допустил. Он бы сказал, что девица-джигит вольна сама выбирать свой путь. Вольна оставаться той, кем захочет – и пусть бедной, и пусть одинокой, и пусть изгнанной, – но доброй и отважной, раз она сама того желает.
Под крик матери я выскакиваю наружу, в дождь, лечу выпущенной стрелой через аул – и в леса, в леса…
Агидель бы не простила, если бы я струсила и сдалась. Если бы поступила, как все.
Впервые за долгие годы я вновь чувствую себя живой.
Лес расступается передо мной, ноги сами ведут по знакомым тропам туда, где бушует река, вновь ставшая Черной. Плач дождя заглушает крики и лай собак, а я все бегу и бегу, будто была не человеком, а ветром, которого ни поймать, ни удержать нельзя.
Эта река точно что-то знает. Она чувствует.
Карабкаюсь на отвесную скалу, поскальзываюсь, расцарапываю ладони в кровь, сдираю ногти, ушибаю колени, но продолжаю карабкаться, пока не взбираюсь на вершину.
В последний раз я прыгала отсюда, обняв бездыханную Агидель, и было это пять лет назад. Я просила лишь об одном – о ее спасении, но Белая река вместо этого разделила нас, забрала холодное тело Агидели, как до этого – тело ее матери. Больше никто и никогда не видел Агидели: ни ее серебристых волос, ни ее то ли оскаленной, то ли скалистой улыбки, ни прозрачно-бездонных глаз.
Белая река забрала Агидель как подарок, который не сберегли, не защитили. И больше она не исполняла ничьих желаний.
– Стой, дрянная девчонка! Инсебика! Ин-се-би-ка-а-а!
Сдерживаю слезы и пою – так, как любила Агидель.
Но на этот раз о том, что желания не всегда исполняются.
И вот, мир вокруг замолкает – и дождевые капли замирают в воздухе, ловя мои последние слова.
«Чего ты желаешь?»
Чего я желаю… Как давно я никому не говорила это – и как давно меня никто об этом не спрашивал.
Хочу увидеть солнце. Хочу слушать истории Агидели и улыбаться, как она – так же открыто, дико, по-доброму – и по-волчьи. Хочу простить всех – и рассмеяться. Хочу танцевать, танцевать, танцевать под дождем, чтобы кровь пела, а ветер поднимал меня к самым облакам.
Хочу обнять родителей, даже если оттолкнут. Хочу гнать на Яловике через весь Урал в неизвестность. Хочу грызть орехи и собирать травы, чтобы дед сварил настой. Вкусный такой, ароматный… От всех печалей и слез. Хочу считать звезды.
Хочу, чтобы Белая река оставалась Белой – раз и навсегда. Собирать камешки на берегу, расчесывать серебристые пряди Агидели, петь у костров, смотреть в небо… Вновь увидеть солнце.
«Чего ты желаешь?» – повторяет река, хоть и знает ответ.
– Желаю остаться собой, – на выдохе говорю я…
…И шагаю в пустоту.
Подбитой птицей лечу в лицо реки.
«Инсебика!» – кричит мир. И плачет, плачет, плачет…
А потом взрывается тысячью брызг.
Река обволакивает мое тело, обнимает, как любимую сестру. Говорит, что теперь нечего бояться… Чьи-то руки подхватывают меня и больше я не падаю.
– А ты не верила, – смеется Агидель голосом сотни ручьев, дождей и речушек.
– Не верила, – в ответ смеюсь я.
…И снова прояснится небо, и снова Черная река станет Белой. На этот раз навсегда. Река с душой Агидели и скала непокорной Инсебики – вот как в сказках о нас расскажут. Вот какими нас запомнят.
И пройдут еще сто лет, и прозвучит еще сотня тысяч желаний, и многое изменится…
Лишь солнце да Урал останутся прежними – а значит, так оно и надо.
1
Здравствуй, читатель, готов отправиться в путешествие? Хотя чего я это спрашиваю, у тебя просто нет выбора, ведь открыв эту книгу, ты уже оказался здесь, в мире толпаров и дэвов, волшебных птиц и летающих львов, башкирских красавиц и батыров.
Меня, кстати, зовут Арыслан. Я летающий пещерный лев, был верным помощником Урал-батыра.
Садись на меня, и мы полетим с тобой в увлекательное путешествие, но для начала я хочу убедиться в том, что ты достоин этого. Если ты прочитал первый рассказ, тебе не составит труда ответить на мой вопрос.
В каком районе Башкортостана находится скала, вокруг которой происходят основные события рассказа? К слову, сейчас мы на ней и стоим, отсюда будет наш взлет, если ты сможешь отгадать.
Первая буква в названии этого района является первой буквой названия рассказа, к которому тебе нужно будет перейти. Встретимся там!
Валентина Никитина. Как дэв стал хранителем Уральских гор
Жила-была у подножия горы Аваляк красавица Гулира, дочь богача Соранбая. Веселая, с длинными косами девушка привлекала внимание парней, все на нее заглядывались, а самые смелые к отцу ее собирались идти руку девушки просить. А ей нравился Камыр-батыр.
Но не успел никто из юношей к ее отцу сходить. Однажды случилось такое… Когда все парни на соревнования в соседний город уехали, небо вдруг потемнело, собаки и те попрятались от страха. На деревню, где жила семья Соранбая, налетел Дэв. Один только Акбай, пес Камыр-батыра, не испугался, залаял, бросился на Дэва. Но, к сожалению, не хватило у него силы противостоять врагу – один в поле не воин. Схватил Дэв Акбая и изо всей силы отбросил на гору Аваляк. Ударился пес о скалу и стал камнем, врос в гору.
