Каменка

И уже через минуту мы сидели на мягком диване в отдельной зоне, где музыка не так глушила мысли.

Он. Тот самый незнакомец из больницы. Я украдкой посмотрела на своего спасителя. Настоящий. Не придуманный.

Как?.. Как такое возможно?

Когда я немного пришла в себя, заметила, что напротив, у края дивана, пританцовывает громила с пластырем на щеке – его друг. Он был весь в ритме, раскачивался, будто ловил волну, и совершенно нас не замечал.

Я снова посмотрела на своего спасителя. Теперь он был на расстоянии вытянутой руки. На нём – светлая рубашка, мягкая ткань, верхние пуговицы расстёгнуты, чуть обнажая ключицу и шею. Я смотрела, наверное, слишком явно – но он не поворачивался. Ни на сантиметр.

Он что-то печатал в телефоне, сосредоточенный и будто далёкий.

Вот так? Просто спас – и снова ушёл в свою вселенную? Ни взгляда. Ни «всё нормально?». Я даже не существую?

Я глубоко вдохнула, надеясь, что хоть звук или движение заставят его обратить на меня внимание. Он, кажется, уловил это – глаза чуть скользнули в мою сторону, блеснули, но тут же вернулись обратно.

Я откинулась на диван. Ну ладно. Танцпол так танцпол.

Через пару минут к нам подошла официантка.

– Вы что-то хотели бы заказать? – она обратилась к нему, игнорируя меня.

Он наконец поднял глаза и спросил, глядя на меня:

– Что будешь?

– Колу, – ответила я. Голос прозвучал чуть тише, чем я рассчитывала.

– Колу, – повторил он, не отрывая взгляда от официантки. – И кофе.

– Кофе? – переспросила она с лёгким удивлением.

Он просто поднял бровь – чуть, еле заметно. Но выражение лица при этом у него было такое, что она мгновенно поняла, что уточнять больше не стоит.

– Сейчас принесу, – поспешно проговорила она и скрылась в толпе.

Я вновь погрузилась в свои мысли. Может, я ему просто мешаю? На его лице – то самое выражение: «и что теперь с ней делать?»

Может, он спас меня чисто из приличия? А теперь молча терпит, потому что не знает, как вежливо избавиться? Даже его друг не бросил в мою сторону ни одного взгляда. Это ли не знак?

Картина сложилась в голове моментально: я – на диване с двумя классными парнями, и это выглядит нелепо. Была бы здесь Юлька, она бы назвала меня «лохушкой», да ещё с интонацией – с сочувствием и укором одновременно.

Может, мне просто тихо встать и уйти? Сказать, что пора, что я устала, и не мучить его своим присутствием.

Официантка принесла заказ. Он молча взял стакан с колой и аккуратно поставил передо мной. Всё так же – не глядя.

Я судорожно обхватила стакан руками и сделала пару жадных глотков.

И именно в этот момент он вдруг повернулся ко мне. Я едва не поперхнулась. Глоток застрял в горле, и я закашлялась, отвернувшись в сторону. Отличное первое впечатление.

– Если ты не против, – произнёс он почти шёпотом, но в ушах его голос прозвучал отчётливо, как будто в зале внезапно отключили музыку, – я бы хотел покинуть это заведение.

Мурашки побежали вверх по ногам, до самой груди, и застряли там, в каком-то необъяснимом напряжении.

Вот оно. Он жалеет, что втянулся в это. Спешит уйти. И, конечно, один.

Я не успела ничего сказать – он уже продолжил:

– Ты мне окажешь услугу, если пойдёшь со мной.

Я зависла. Речь пропала. Лёгкое оцепенение. Его фраза будто перерезала мои мысли пополам.

Он снова протянул руку – спокойно, неторопливо. И снова я, не сказав ни слова, вложила в неё свою.

Он пропустил меня вперёд. Мы стали пробираться через толпу. Я чувствовала его за спиной – не касался, не подгонял, просто был рядом. Но его взгляд – я буквально ощущала его на себе, как тепло от открытой ладони.

Мы вышли на улицу. Ночной воздух оказался неожиданно плотным – словно пахнущая свободой пелена. Я пошла следом за ним – на стоянку.

Среди ряда тусклых машин его – чёрная, гладкая, с мягким блеском – выделялась сразу. Он открыл переднюю дверь и жестом указал на сиденье.

Я снова подчинилась. Без сомнений. Без внутренней паники. Просто села. И тут же подумала: Что я делаю?

Я даже имени его не знаю. Ни возраста, ни истории. Ни одного факта. И вот я уже в его машине.

Что он обо мне подумает?

– Куда мы едем? – спросила я, удивившись спокойствию собственного голоса.

Он сел рядом, завёл двигатель быстрым, точным движением.

– Покатаемся по городу, – ответил он тихо, чуть повернув голову, чтобы взглянуть в зеркала.

И… мне этого оказалось достаточно. Я кивнула, как будто всё это имеет смысл.

Мой инстинкт самосохранения, похоже, просто хлопнул дверью и ушёл. Даже записки не оставил. Когда я успела стать такой покладистой?

Я не отрывала взгляда от него.

Такой уверенной езды я не видела никогда. Казалось, он родился за рулём. Он управлял машиной одной рукой – легко, играючи, почти лениво. Вторую высунул в приоткрытое окно и опёр на стекло. Было видно – ему это доставляло удовольствие. Он сидел, полурасслабленно развалившись в кресле, не спеша, молча, сосредоточенно следил за дорогой.

Лицо оставалось таким же – спокойным, немного задумчивым. Никаких резких движений. Никаких лишних слов. Только тишина и плавные повороты.

Мы проехали мимо танка – главного городского артефакта, символа центральной площади. Всё там было ярко подсвечено, по тротуарам ещё бродили люди.

На следующем повороте, когда он свернул направо, я поняла: мы движемся в сторону старого района.

Я бывала там редко.

С одной стороны улицы стояли крошечные особнячки, ухоженные, с аккуратными воротами и поросшими мхом палисадниками. А напротив – словно из другого мира – покосившиеся, мертвые дома. Сгнившие, заколоченные, позабытые временем и людьми. Они не принадлежали никому, но и сносить их никто не собирался.

Некоторые из них я могла видеть каждый день – с балкона. Одинокие силуэты, вросшие в землю, с проржавевшими решётками на окнах и массивными замками на дверях. Им было, наверное, не меньше ста лет.

В детстве они притягивали меня, как магнит. Я помню этот запах – особенный, ни на что не похожий. Сырая старина. Прелое дерево. Холодная, тлеющая тишина.

Мы с друзьями заглядывали в окна. Хотели понять, что скрывается за растрескавшимся стеклом. В одном доме, который особенно заворожил меня, я разглядела кровать с проваленной сеткой и старым, в нескольких местах дырявым матрасом.

У окна стоял обугленный деревянный стол. На нём – вилка, один стакан. Стул – единственный – был придвинут вплотную. В углу – массивный шифоньер со сломанной дверцей, висящей на одной петле.

На полу – хаос: грязные платья, мятая одежда, скомканные простыни. Среди всего этого – разбросанные фотографии. Слишком личные, чтобы разглядывать их чужим взглядом. Будто я вторгалась в чью-то память.

Меня тогда охватила навязчивая мысль: я должна попасть внутрь. Должна сама прочувствовать, почему дом будто остановился во времени. Кто здесь жил? Почему всё брошено? Что случилось?

Я верила – если окажусь там, смогу найти ответы. Смогу увидеть то, что ускользает от других.

И однажды… такая возможность у меня появилась.

Это случилось зимой, в ту самую ночь, когда снег шёл большими хлопьями. Утром крыша дома не выдержала: под тяжестью снега прогнившая черепица треснула. В одном месте образовался пролом – небольшой, но достаточный, чтобы я могла пролезть внутрь.

Нас было трое: я, моя подруга Галька и соседский мальчишка Лёшка. Они стояли внизу и затаив дыхание следили, как я забралась на крышу, а потом исчезла в провале.

Я спрыгнула на пол, стряхнула с себя снег и осмотрелась. Изнутри всё казалось другим. Запах гнили ударил в нос, воздух был тяжёлый, прелый. От утренней свежести не осталось и следа.

Сквозь узкое оконце едва пробивался свет. В нём, как в тусклом пятне, я увидела лица Гальки и Лёшки – они прижались к стеклу, следили за каждым моим шагом.

Комната была тесной, с низкими стенами, будто сжимающимися изнутри. Воздуха не хватало. Хотелось повернуть назад, но страх быть осмеянной оказался сильнее. Я сделала шаг вглубь комнаты.

По полу были разбросаны вещи: тряпки, обрывки ткани, книги, посуда. На одном из лоскутов я заметила детское платье – с пятнами буро-красного цвета. То же самое и на других вещах. Но стены и пол – серые, выцветшие, без единого следа.

На столе пылилась старая фотография. Я подняла её, бережно смахнула налёт времени.

Чёрно-белый снимок: трое. Мужчина, женщина и девочка лет пяти. Все будто напряжены – позируют, но не улыбаются.

На заднем плане – тот самый дом. Целый, ухоженный, ещё живой.

Девочка смотрела прямо в объектив – слишком серьёзно для своих лет. В её взгляде было что-то тяжёлое, что-то неподъёмное.

Мертвы, – промелькнуло в голове. Слишком холодная фотография. Пустая.

Я задержалась на её лице. На глазах. И начала сканировать.

Свет будто провалился внутрь стены. И в этот момент она появилась – ярко, внезапно.

Та же девочка. Пальто велико, на голове чёрная шаль. Стоит прямо передо мной. Молчит.

– Уходи, – в ужасе сказала она. Голос – тонкий, чуть дрожащий, будто от ветра. – Пока папа не пришёл.

Я сразу поняла: она боится. По-настоящему.

– Не бойся, – прошептала я, – его не будет долго.

– Нет, – покачала она головой. – Он уже знает, что ты здесь. И он злится. Сильно.

Ещё миг – и она сорвалась с места, метнулась к столу и юркнула под него, забившись в угол. Только край пальто мелькнул.

– Уходи… – прошептала она снова, будто эхом. – Он уже здесь…

Я медленно подошла, на цыпочках, стараясь не шуметь. Протянула руку:

– Я не причиню тебе зла. Обещаю. Просто хочу помочь.

Она не ответила. Только замерла, вжавшись в угол. Длинные рукава пальто тянулись по полу, пряча её маленькие руки.

Я наклонилась, заглянула ей в лицо – глаза у неё были открыты, неподвижные, блестящие. Ни слезинки. Ни звука. Только тишина.

И тут я услышала. Скрип. Где-то позади. Едва уловимый, но такой… чужой. Как будто половицы жаловались на что-то, или кого-то.

Я обернулась – никого. Но внутри всё сжалось. Инстинкт подсказывал: мы здесь не одни.

Скрип приблизился. Медленный, тягучий. Под матрасом на кровати что-то заскрипело – будто кто-то тяжёлый на него опустился.

А потом – смех. Резкий, сухой, будто надорванный. Он словно разорвал тишину.

Из темноты проступило лицо. Я его узнала.

Длинные, спутанные волосы, неухоженная борода, взгляд – лихорадочный. Он сидел на кровати, в рваной рубахе, с топором в руках. На рукавах – кровь. Кровь!

Картинки вспыхнули одна за другой. Крики. Женщина мечется по комнате, он за ней – с топором. Удары. Тишина. Девочка – под столом. Живая, но не двигается. Смотрит, как отец расчленяет её мать. Потом – пламя. Он поджигает стол. Яркое, оранжевое пламя поглощает всю комнату.

Малышка вырывается из-под стола. Он хватает её, как зверь – за горло. Душит. Лицо у него залито потом, глаза не моргают.

– Нет, – вырвалось у меня. – Нет, нет…

Я закрыла уши руками, вжалась в себя, как могла.

– Нет… – уже шептала я.

Он соскочил с кровати, шагнул ко мне, резко схватил за лицо и с силой его сжал.

– Ведьма! – закричал он. – Ведьма!

Мой крик слился с его голосом – и всё исчезло.

Очнулась – в постели. Надо мной – лицо матери. Уставшее, напряжённое.

– Мы вызывали тебе скорую, – сказала она. – Зачем ты полезла в этот дом?

Я не успела ответить.

– Ты могла себе всё что угодно повредить. Ты лежала с открытыми глазами и не моргала. Из носа шла кровь!