– Чем? Инвалидной коляской? – Северов раздраженно трет ладонью лоб – похоже, приближается очередной приступ мигрени… Дерьмо… Случаен данный наезд или это попытка преднамеренного убийства? Если б удалось обнаружить машину… куда там? Вам бы, дорогой, фантастику писать, а не милицейские протоколы… Свидетели? Какая-то бабка полуслепая, дама нервная (похоже, истеричка) да мужичонка средних лет подозрительного бомжеватого вида. Плюс школьник, десятиклассник. Вот ему-то Северов больше всего склонен был верить. "Это был БМВ, точно! Черный БМВ, верняк! И номер… последняя "пятерка", точно, а вот первые…" – шмыгает носом (обычная осенняя простуда) и виновато смотрит на Северова. Но вообще молоток пацан. Осталось убедиться, что он действительно способен отличить БМВ от "Мерса" или "Фольксвагена". Смешно, но не одни дамочки "ни бум-бум" в подобных вещах. Хотя Северов встречал дамочек, которые очень даже "бум-бум" в подобных вещах.
Прочие свидетели могли лишь промямлить, что это была "черная вроде бы иномарка". Что ж, за неимением лучшего… хотя что тут вообще хорошего?
…– Да нам его буквально "по частям" пришлось собирать! – у дежурного врача усталое, немолодое, нездорового цвета лицо и очень умные темно-серые глаза, -Множественные переломы, сотрясение мозга средней тяжести… Даже если я сейчас разрешу вам с ним поговорить, что, вы думаете, он вам скажет? Обычно люди после таких аварий и собственное имя с трудом вспоминают…
– Знаю, – буркнул Северов. Но он знал и другое – со временем память восстанавливается. Не у всех, правда. И зачастую фрагментарно.
Развернул пакет, куда сунули обнаруженные в кармане куртки потерпевшего документы – паспорт, студенческий билет, проездной… Там же находился бумажник, с весьма скудной суммой "деревянных". Ничьей фотографии в пластиковом кармашке не оказалось. Так же, как и пресловутого штампа в паспорте. А ведь парень, судя по фотографии, был хорош собой – довольно тонкое, открытое лицо, выразительные темные глаза. Интересно, насколько необратимо повреждена его физиономия? Неумолимый эскулап даже не пустил Северова в палату интенсивной терапии, где находился потерпевший. Хотя Северов особенно и не настаивал – толку от этого все равно было бы чуть…
– Кирилл Смирнов? А что с ним? – узкоплечий, щуплый, но довольно высокий парень немного нервическим жестом поправляет очки в тонкой оправе. Выслушав ответ Северова, бледнеет.
– Вот гадство… И что, серьезно?
– В лучшем случае пару-тройку месяцев проведет на больничной койке. Вы с ним, насколько мне известно, друзья?
Пожимает плечами.
– Приятели, скорее. Кирилл ни с кем по-настоящему не сближался. Он не то, чтобы скрытный… скорее дистанцию соблюдает. Я думаю, это оттого, что ему пережить пришлось – он же на Кавказе служил… считайте, на войне побывал…
– А как насчет девушки? Есть у него подруга?
Усмешка.
– Да тут вообще случай особый… он же красавчик, девки таких любят, сами вешаются на шею… Помню, на одной тусовке… ну, выпили все лишнего… даже Кирюха, хотя он вообще-то непьющий. И непьющий, и некурящий. Повисла на нем одна… между прочим, "зачетная" девочка, как говорится, все при ней… А он ее отшил и довольно-таки резко. Я его тогда подколол: мол, принцессы Монако все равно не дождешься, а он так глазами сверкнул… типа, если б я видел девушку, на которой он, вроде, собирался жениться, то о принцессах Монако и не заикался бы… Ну, я уже на взводе был, понимаете? Спрашиваю – что ж не женился? А он мне – не все, мол, от нас зависит, но кое-какой должок он еще намерен получить…
– А как насчет коммерции? Бедные студенты обычно подрабатывают…
Кивок.
– Кир тоже подрабатывал, в одном супермаркете, в ночной охране. Если хотите знать мое мнение, нет у него коммерческой жилки. Понимаете? Невозможно представить, чтобы он смошенничал. Даже на экзамене.
Северов усмехнулся.
– Простак, выходит? Вы у него на спине, к слову, крыльев не замечали? Все к тому, если вам верить…
Вспыхнул.
– Можете и не верить, но Кирилл хороший парень. По-настоящему хороший, есть в нем это… как отец выражается, стержень. Вы не подскажете, в какой он больнице?
Отчего ж не подсказать? Северов подсказал…
* * *
Жил потерпевший в двухкомнатной "хрущевке" вместе с матерью – фельдшером одной из районных больниц и младшей сестрой-школьницей.
С матерью сейчас разговаривать было заведомо бессмысленно – слишком была подавлена несчастьем.
Сестренка – хорошенькое четырнадцатилетнее голенастое создание с коротко подстриженными золотистыми волосами и огромными карими глазами (как у лани или газели) казалась скорее испуганной, нежели подавленной. Испуганной и растерянной.
– Враги? Какие у него могут быть враги? Друзья были… раньше. Когда он в "Фениксе" работал…
– "Феникс" – это…
Удивленный взгляд – как, вы не знаете?
– Охранное агентство. Кир говорил – это почти чудо, что его туда взяли. Ну, он же еще со школы борьбой занимался, потом в десанте служил…
– Друзья… а девушка у него есть?
Отрицательное покачивание головой.
– Нет. Как они с Ольгой расстались – так и все. Он же ее любил, как ненормальный, говорил – никто ему, кроме нее, не нужен… поэтому и ходил мрачнее тучи…
– Фамилию этой Ольги ты знаешь?
Еще один жест отрицания.
– Но знаю, что она учится в универе… вроде иностранные языки. Да, а папа ее – какой-то большой начальник. На комбинате "Красное полотно" вроде бы…
* * *
Только один "большой начальник" на трикотажном комбинате – а именно заместитель генерального директора Снигирев – имел дочь по имени Ольга, двадцати лет, студентку четвертого курса факультета романо-германской филологии.
Повестки Северов решил ей не выписывать, поехал в университет сам.
Почему-то девица рисовалась ему хрупкой голубоглазой блондиночкой. Именно такую он и увидел у дверей аудитории, где занимались студенты четвертого курса РГФ. Взглянув на его "корочки", блондинка перестала кокетливо улыбаться и обратилась к стайке девиц, стоящих у окна:
– Снигире-ева! Тобой тут милиция интересуется…
Обернулись все, но только одна – высокая, тоненькая, с каштановыми, отливающими золотом волосами, – сделала навстречу Северову несколько шагов.
…В свои тридцать четыре Северов являлся достаточно искушенным мужчиной, и все-таки в первое мгновение перехватило у него дыхание – да и кто мог бы равнодушно созерцать такую удивительно безмятежную красоту?
Огромные серые глаза с поволокой, потрясающе нежная кожа и еще более нежные (и одновременно чувственные) губы. Чуть вздернутый точеный носик.
Если она и была подкрашена, то совсем чуть-чуть. Косметика ей, по большому счету, была ни к чему. "Наверняка подрабатывает моделью", – внезапно Северов почувствовал легкую досаду. Такая красавица, согласно непреложному закону равновесия, должна оказаться либо законченной стервой, либо круглой дурой. Прекрасные лицом женщины душой прекрасны лишь в романах Достоевского. Реально же Северов слишком часто сталкивался с обратным.
Посмотрев на его "корочки", Ольга слегка побледнела.
– Что же вас интересует?
– Вам знакома фамилия Смирнов, Оля? – мягко спросил Северов, и безмятежное выражение моментально исчезло из ее глаз. Более того, казалось, от лица отхлынула вся кровь. Ольга неосознанно поднесла руку к горлу и спросила изменившимся, даже охрипшим немного голосом:
– Кир? Господи, что с ним?
"Любопытная реакция", отметил Северов.
Коротко обрисовав ситуацию, предложил Ольге пройти в пустующую аудиторию, для неформальной беседы.
– Вряд ли я сумею вам помочь, – сказала она вяло, но подчинилась. Вид у нее стал немного сомнамбулическим.
– Когда вы виделись со Смирновым в последний раз? – спросил Северов, когда Ольга устроилась за одним из столов (Северов сел напротив).
– Когда? Точной даты я не помню, но… (легкая заминка) это было в июле. Да, в июле.
А сейчас был конец октября.
– Тем не менее, отреагировали вы отнюдь не равнодушно, – осторожно заметил Северов.
Ольга вскинула на него потемневшие глаза, из светло-серых сделавшиеся почти фиолетовыми, цвета грозовых туч.
– Расстаться не значит перестать любить, – и опять глаза прикрыты густой завесой ресниц, – Честное слово, не знаю, чем могу быть вам полезной… Насколько мне известно, врагов у Кирилла не было, – слабая улыбка, – Скорее, наоборот, ему многие симпатизировали… Коммерция? Вряд ли из него получился бы коммерсант – слишком честный, – опять пронзительный, обжигающий взгляд, – Вы понимаете? Кирилл вовсе не тупица, отлично разбирается в технике, в точных науках куда лучше меня соображает… Но… я бы назвала это обостренным чувством справедливости. Ему противно даже самое невинное мошенничество… – красивое лицо на мгновение скривилось в гримасе боли, и когда она опять подняла на Северова глаза, они подозрительно ярко блестели, – Не подскажете, в какую больницу он доставлен?
Северов назвал номер больницы.
– Не будет с моей стороны нескромностью спросить, отчего вы расстались с Кириллом, Оля?
Взгляд сделался непроницаемым.
– Будет. В любом случае, отношения к тому, что произошло, это не имеет. Кстати, у папы – темно-вишневая "Хонда", а мама ездит в "Рено". Если это может вам помочь. А я вообще за руль не сажусь, разве что – велосипеда.
* * *
2.
В то время, как Северов в своем тесном казенном кабинете составлял план расследования дела о наезде, а возможно, и покушении на умышленное убийство двадцатитрехлетнего студента политехнического университета Смирнова К. А. (Кирилла Александровича), гендиректор строительной компании "Стройгигант" Вересков, по прозвищу "Медведь" из "Стройгиганта" (правда, в лицо его никто, кроме Олененка, так называть не осмеливался), в собственном просторном кабинете выслушивал архитектора Ларсена (скандинавской у Ларсена была лишь фамилия, доставшаяся от далеких предков).
Ларсен был не просто хорошим, а талантливым архитектором. И проект, который он представил на рассмотрение шефа, был почти безупречен. Почти -ибо этот проект, как Вересков с сожалением понимал, инвесторы не одобрят ввиду слишком высоких затрат на его осуществление.
О чем он Ларсену и сказал, отчего того слегка перекосило.
– Я понимаю, когда дешево и сердито. Но чтобы дешево и качественно?
– А на что вам ваша светлая голова? – поинтересовался Вересков.
Ларсен поморщился и, похоже, собрался ответить очередной колкостью, но тут мобильник Верескова изящно (и донельзя противно) исполнил "Турецкий марш" Вольфганга Амадея Моцарта (точнее, фрагмент марша).
Извинившись, Вересков отошел к окну с телефоном в руке. По этому номеру ему звонили немногие – восемнадцатилетний сын, шестидесятитрехлетний отец, сводная сестра (профессиональная баскетболистка), бывшая супруга Зоя Михайловна, пара более или менее близких друзей и – Олененок. Впрочем, Олененок скорее условно. Этот номер он лично вписал в "контакты" ее мобильника еще три месяца назад, но позвонила она только раз – предупредить, что не сможет пойти в ним театр (на спектакль гастролирующей питерской труппы) ввиду легкой простуды.
Но… жизнь полна сюрпризов. Сейчас это была именно Олененок. По первым же звукам ее расстроенного голоса ему стало ясно – случилось что-то дурное.
– Это я, Медведь. Ольга. Я тебе не очень помешала?
Он покосился на Ларсена. Тот уже привстал из-за стола, но Вересков жестом дал ему понять – разговор еще не окончен, и он снова опустился на стул. Лицо его было по обыкновению невозмутимо.
– Не очень, – сказал Вересков в трубку, – Что случилось?
То ли вздох, то ли всхлип. Скорее, всхлип.
– Черт, я не должна тебя отвлекать, просто уже не знаю, что делать…
Что делать? Как это – что? Звонить ему, "Медведю" – плевать, что в рабочее время, плевать, даже если б сейчас у него проходило совещание…
– Где ты сейчас находишься? – обреченно спросил он, заранее зная ответ.
– У входа в ваш головной офис, – сказала она все тем же расстроенным голосом.
– Ладно, я сейчас выйду, – он прервал связь и повернулся к Ларсену. Тот успел собрать чертежи, глядя на шефа без неприязни, но и не слишком приязненно. Еще одна характерная особенность этого человека – взгляд его был абсолютно непроницаем.
– Надеюсь, мы с вами все же придем к компромиссу, Дэннис Янович, – мягко сказал Вересков, и по лицу Ларсена наконец-то скользнула слабая улыбка.
– А разве когда-то бывало иначе? – и вышел из кабинета.
Вересков вышел следом.
* * *
Проведя Ольгу в свой кабинет, разумеется под обстрелом крайне заинтересованных взглядов, он предупредил секретаршу о том, чтобы не соединяла ни с кем (помимо, разумеется, VIP-персон), помог снять пальтецо.
– Садись и рассказывай, что случилось. Надеюсь, с родителями все в порядке?
За мать Олененка – сорокалетнюю красавицу-блондинку, пожалуй, можно было не беспокоиться, однако, ее отчим в свои пятьдесят пять отнюдь не отличался отменным здоровьем.
– С родителями? – переспросила Ольга как-то рассеянно. Вересков с неприятным чувством отметил ее бледность и покрасневшие веки. – Да, конечно… папа в очередной деловой поездке, дядя Эд – в Финляндии, организует выставку… ну, ты знаешь.
Он опустился на стул напротив нее. Она ухватилась за его протянутую руку с удивительно детской непосредственностью и доверием. Пальцы у нее были не просто холодные, а ледяные – опять забыла надеть перчатки.
– Ну тогда в чем дело, мой ангел?
Она как-то воровато (или настороженно) вскинула на него глаза и тут же снова их опустила. И высвободила свою руку из его ладони.
– Кир, – еле слышно. Этакое далекое погромыхивание приближающейся грозы, когда небо еще ясное.
Или уже не ясное?
Он встал и отошел к большому панорамному окну. Городской пейзаж из-за моросящего дождя казался несколько размытым.
– Его сбила машина. Ко мне приходил следователь… сегодня приходил. В универ. Вроде, они считают, что наезд был умышленным . Умышленным, представляешь?
Он обернулся. В потемневших глазах, устремленных на него, было отчаяние. Этакий призыв о помощи. (Если не ты, то кто поможет?)
Вот так. C'est la vie, как ни пошло это звучит. Когда-то ты совершаешь одну-единственную ошибку, а потом тебя заставляют за нее платить. Причем, не раз и не два. Непрерывно.
– Он сейчас в больнице? – спросил Вересков.
Ольга удрученно кивнула.
– Я только что оттуда. Меня к нему не пустили, конечно – я же не близкая родственница. Состояние, говорят, очень тяжелое… а, дерьмо! – добавила она с досадой и быстро провела ладонью по глазам. Тушь не смазалась по той простой причине, что на ее ресницах не было туши. На длинных, "кукольных" ресницах. Как у ребенка.
