На припеве голос Эзры начал уже привычно прыгать в фальцет из низких нот на конце каждой строчки. Бэк-вокалисты поделились на тех, кто вторил словам и тех, кто продолжал напевать мотив, созвучный партии духовых и струнных.
Моя холодная любовь
Прикоснулась к твоей пылающей ненависти.
Я растаял, а ты сгорела дотла.
Мы танцуем на исходе рассвета,
Где встречаются нежность и месть.
Вот, темп замедлился и Эзра ушёл обратно в спокойную партию второго куплета.
Я никогда и подумать не мог,
Что страсть и ненависть идут рука об руку.
Я люблю тебя сквозь всю твою огненную мощь,
Ты ненавидишь меня за холодность моего ума.
Но в глубине твоей горячей души
Таится понимание. Ты знаешь, что происходит,
Ты знаешь, детка, что творишь.
Это уничтожает меня,
А я сдаюсь тебе покорно.
Бридж в этот раз ознаменовался яркой гитарной партией. В оркестровой яме некоторые девушки запрыгали на месте, подхватывая детей на руки и сажая на плечи, другие просто покачивались в такт.
Ты пламя, что вспыхнув, спалило мою душу,
Ты тлеешь в углях,
Пока оттенки любви сквозь ненависть проступают в тебе,
Они уничтожают меня изнутри.
Перед припевом Эзра открыл глаза и бросил взгляд в зрительный зал. Грейс была готова поклясться: её появление заметили, потому что теперь он смотрел прямо на неё и, слегка морщась на высоких нотах, пропевал припев в последний раз.
Моя холодная любовь
Прикоснулась к твоей пылающей ненависти.
Я растаял, а ты сгорела дотла.
Мы ещё станцуем на исходе рассвета,
Где встречаются нежность и месть.
Ударные перешли в медленный гулкий ритм и бэк-вокалисты принялись эхом, медленно и томно напевать последние строки снова и снова. Эзра же ушёл в фальцет и, отойдя на шаг от микрофона, тоже пропел те же слова, но уже опевая отдельные ноты и уходя в вибрато. Получившееся созвучие ставило эффектную точку в выступлении, и, когда мигавшие теплым светом софиты стали медленно гаснуть, инструменты перестали звучать. Только эхо голосов осталось в этой звенящей пустоте.
Следом раздались аплодисменты, и музыканты принялись кланяться.
– Большое спасибо, – проговорил в микрофон Эзра, – давайте же теперь поблагодарим за такое восхитительное начало дня ребят с MTV, – он указал в сторону режиссёра.
– А также профессора Фрэнсиса Мёрфи за организацию, где бы он ни был сейчас; – продолжил он, покрутив головой, – и, конечно же, мисс Грейс Галлахер, которая сейчас присутствует в зале, за идейное вдохновение и внимание к соло-матерям Лимерика.
Яма в очередной раз разразилась аплодисментами в сочетании с протяжным детским воем.
Грейс ошарашено оглядела обернувшихся на неё зрительниц но, опомнившись, растянула губы в вежливой улыбке. Как только аплодисменты стихли, и любопытные взгляды перестали изучать её, она сделала серьёзное лицо и вновь посмотрела на наглеца в центре сцены. Сейчас Эзра О’Доннелл добродушно улыбался зрителям и, подойдя к усилителю, ссадил любопытного малыша прямо в руки к матери, до того караулившей своё чадо у края сцены. Само очарование, вот только вся эта сердечность и внимание к ближнему – наносной элемент, всего лишь ход в имиджевой кампании самовлюблённого козла, укравшего её идею без намёка на стыд и сожаление. Развернувшись на месте, Грейс удалилась из зала и, чеканя шаг, направилась в свою гримёрку. Сейчас она прокричится в подушку и станет легче.
* * *
Все музыканты уже ушли за сцену, когда Эзра ощутил вибрацию телефона в переднем кармане пиджака. Извинившись перед ансамблем, он отошёл в сторону и ответил на звонок.
– Как прошло? – прозвучал каркающий голос Фрэнсиса в трубке.
– Всё было отлично, публика в восторге, режиссёр несколько раз показала нам большой палец, но нам ещё предстоит поговорить с ними дополнительно. Куда ты делся? Пропустил всё шоу.
– Я отошёл на безопасное расстояние, – не без смеха пояснил профессор, – Что же, я рад. Завтра и послезавтра тоже снимаете?
– Надеюсь, – Эзра устало потёр переносицу и добавил, – сейчас попробую договориться с Грейс Галлахер по виолончелям и контрабасам. Мы очень здорово сыгрались, и было бы отлично включить их в новые аранжировки.
В трубке зазвучал неприятный кашель.
– Эзра, не лезь на рожон, прошу, – осипшим голосом проговорил Фрэнсис и прокашлялся снова, – Дай ей перекипеть.
– Я приду с белым флагом. Не знаю, – Эзра ненадолго задумался, –куплю ей кофе. Извинюсь, в конце концов, и тогда можно будет согласовать графики.
– Эзра, послушай…– Мёрфи, кажется, не на шутку разволновался.
– Фрэнсис, остановись. Ты можешь сколько угодно трястись как заяц и терпеть её нападки, но я разрулю возникший по твоей милости конфликт сегодня, пока это не переросло во что похуже. Всё, давай, мне некогда, – Эзра нажал на завершение вызова и, сунув телефон в задний карман джинс, вернулся к ансамблю.
Музыканты со струнными инструментами, заметно нервничая, уже стояли у выхода на чёрную лестницу в ожидании, пока Эзра откроет двери. Он выудил ключ из гитарного кофра и, вставив в замок, отворил серую дверь.
– Спасибо, ребят, я вас догоню, только провожу виолончелистов и скрипачей в малый зал, – обратился он к остальным.
Получив в ответ несколько понятливых кивков, он направился следом за Мэйвис, девушкой, которая с трудом тащила на себе внушительных размеров контрабас.
– Может, вам нужна помощь? – обратился Эзра к ней.
– Нет, спасибо, мистер О’Доннелл, мне не привыкать, – она поправила лямки чехла и устремилась вниз по лестнице.
Что же, он попытался. Проследовав за вереницей уже знакомых людей, он вместе со всеми вошёл в малый концертный зал и оглядел присутствовавших в нём музыкантов, среди которых совершенно точно не было ни одной рыжеволосой бестии.
– Прошу прощения, – обратился он к женщине с партитурами, которые та раскладывала перед музыкантами, – Где я могу найти мисс Галлахер?
Она явно его узнала. Убрав за ухо прядь зачёсанных назад, будто бы мокрых волос, она оглядела присутствующих и, спустя недолгую паузу, ответила:
– Возможно, она в гримерке. Попробуйте зайти в белый коридор через лестницу. Там на двери написано её имя.
– Большое спасибо! – Эзра коротко улыбнулся ей и, направился в гримёрный коридор.
Без труда отыскав нужную дверь, он осторожно постучал.
– Открыто, – приглушённо прозвучал женский голос.
Эзра повернул круглую ручку, и взгляду открылась крошечная комната, больше похожая на кладовку. В нос ударил запах травяного чая, сандала и чего-то ещё цветочного. Он покрутил головой в поисках источника аромата. По правую сторону стояла пустая напольная вешалка, за ней длинный туалетный столик с обрамлённым круглыми лампочками большим зеркалом. По другую сторону крошечный диван с двумя старомодными подушками с бахромой и вышивкой. В дальнем углу за шторкой послышалось какое-то шуршание. Занавеска отъехала и Грейс вышла из-за неё, вытащив за собой объемную картонную коробку. Пнула её к стене и достала из неё пустой термос. Наконец, обернулась и встретилась взглядом с Эзрой. Острая бровь моментально дёрнулась вверх.
– Мистер О’Доннелл, – спокойно констатировала, – Чем могу быть полезна?
– Эмм…Я пришёл поговорить с вами, мисс Галлахер. Мне кажется, мы взяли неверную тональность вчера, и я бы не хотел, чтобы между нами были какие-то обиды и напряжение, – Он сделал осторожный шаг внутрь гримёрки, – Могу я присесть?
Она ненадолго задумалась, будто оценивая какие-то риски. Потом коротко кивнула и указала на диван, а сама прошла к стулу напротив зеркала, развернула его и мягко опустилась на самый край. Это можно было бы посчитать профессиональной привычкой, однако она тут же осторожно уложила одну ногу на другую и немного откинулась на спинку.
– Что ж, – Эзра присел на диван и сложил руки на груди, – Мне очень жаль, что вторжение моего ансамбля в большой зал помешало вашему мероприятию и, предполагаю, нарушило график репетиций.
– Сорвало, – поправила его Грейс спокойным голосом, – вчера репетиции сорвались. Сегодня мы потеряли, – она взглянула на часы, – сорок минут.
– Понимаю, – Эзра медленно покивал, – И я знаю, вы сердитесь, но я, правда, не имел ни малейшего представления о том, что мы можем кому-то помешать.
– Вчера, – вновь вмешалась она, всё так же неотрывно смотря прямо на него, – Вчера не имели, а уже сегодня выписали все мои струнные. И сделали это заранее, ведь обычно они приезжают сюда не раньше десяти.
– Мы с Фрэнсисом обзвонили их с вечера, – он почувствовал, что скатывается в оправдательный тон и, приосанившись, добавил, – но спланировали мероприятие специально под вас. И Вашу репетицию.
– С задержкой на почти целый час. Хорошо, допустим. Я должна сейчас поблагодарить вас за это?
– Нет, не должны, – Эзра отрицательно мотнул головой, но тут его пронзило осознание, – Постойте, Фрэнсис, что, не предупредил вас?
– Не предупредил, – Грейс с вызовом дёрнула бровями и, отвела взгляд немного в сторону, вперив взгляд в одну из диванных подушек.
– Я не знал об этом, – признался он, – Это ужасно, что вы узнали только сегодня.
– Мистер О’Доннелл…– начала было она.
– Эзра, прошу, зовите меня по имени.
– Хорошо, Эзра, допустим, вы не знали, ладно. Забудем. Извинения приняты, – Грейс вновь прямо взглянула на него и тут же, нахмурившись, спросила, – Что-то ещё? Вам что-то нужно?
– Да. Грейс, я ведь могу звать вас Грейс?
– Зовите как хотите, только перейдите уже к сути, наконец, – в её меццо-сопрано теперь прозвучало раздражение.
– Мне и дальше понадобятся ваши струнные, – на выдохе произнёс Эзра.
Лицо напротив вытянулось, и все его черты теперь будто заострились.
– Вы… – Грейс запнулась на миг, – Вы просто невероятно деструктивны! У меня нет слов, – она подлетела со стула и заходила вдоль столика как загнанная в клетку дикая кошка, – В одну секунду вы без обсуждения забираете мой формат и реализуете его на свой лад; в следующий момент вам нужны уже мои музыканты! Нет, мой ответ нет. Но вас же это не устроит?
– Ваш формат?! – Эзра сдвинул брови, и тоже вскочил с места, – Вы про концерт для матерей с детьми? Серьёзно? А ничего, что это никакая не инновация?!
– Не инновация, – она быстро закивала, поджав губы, – но предложила его университету я, провела впервые здесь тоже я, база матерей моя, даже коврики, которыми обили оркестровую яму, представьте, куплены были мной на гонорар за прошлогодний гастрольный тур!
– И? Ваше эго так задел тот факт, что эти коврики попали в кадр наших сессий с MTV?! – Эзра не сдержал нервного смешка, – Это, знаете ли, не проблема. Назовите сумму, и я выкуплю их!
– Моё эго?! – её голос моментально улетел в фальцет, – Вы себя вообще слышите?!
Эзра сделал шаг в её сторону и, выдохнув скопившееся в грудной клетке напряжение, уже тише, сказал:
– Нравится вам это или нет, Грейс, но я тут надолго. И работать нам придётся с одними и теми же музыкантами. Я понимаю, окей, вас раздражает чужой успех. Бывает, знаете ли, особенно у вас, академистов. Но мне плевать на всё ваше недовольство, я должен делать свою музыку!
В глазах Грейс Галлахер теперь отразилось нечто очень опасное.
– Да, мир не переживёт, если вы не споёте всю эту пошлую чушь про любовь сквозь ненависть и блуждания во мраке, – ядовито процедила она, – Ритм-н-блюз как он есть, сплошной пафос!
– Хорошо, что классическая музыка совсем не пафосная и так близка к народу, – без всякого стеснения парировал он, – Моя «пошлая чушь» была дважды номинирована на Грэмми и крутится в чартах биллборд, а вы всю жизнь исполняете чужие сочинения.
В ответ она едко ухмыльнулась.
– Всего лишь номинации? И ни одной победы? Надо же, как жаль!
– Фрэнсис был прав на ваш счёт, – заключил он уже тише, – С вами невозможно договориться. Что ж, я не буду срывать ваш график репетиций. У Вас два контрабаса, я буду забирать их по очереди, ранним утром и поздним вечером. Остальные струнные поделим пополам, и так же будем чередовать. Это компромисс.
– Компромисс?! Это рэкет!
– Ваши музыканты будут рады возможности отдохнуть от вас. Более запуганных скрипачей и виолончелистов я в жизни не видел! – на этом Эзра направился прочь из гримёрки, – Счастливо оставаться, – бросил он напоследок и вышел, намерено не закрыв за собой дверь.
Глава III. Диминуэндо
Сцена малого зала с трудом вместила в себя весь симфонический оркестр. Шестьдесят пять человек с инструментами разного масштаба пришлось рассадить на старый манер. По правую сторону от Энн, сидевшей на подиуме (прим. авт. высоком дирижёрском кресле), расположились вторые скрипки и альты; по левую же теперь были первые скрипки, за которыми разместились виолончели и контрабасы. За струнными ряд флейт и гобоев, следом кларнеты и фаготы, а дальше трубы, валторны, тромбоны и туба. Ряды замыкали разнообразные перкуссионные инструменты.
– Что ж, я теперь как тот старичок-дирижёр из классического анекдота, – весело сообщила музыкантам Энн, выставляя партитуру на пульт перед собой, – Что? Не слышали?
Первые ряды: струнные, отрицательно помотали головами.
– Чему вас тут только учат! – шутливо возмутилась она, – Ладно, слушайте. Один пожилой дирижёр перед каждым выступлением доставал из своего смокинга какой-то кусочек бумажного листа, разворачивал, смотрел на него, прятал обратно и только потом начинал концерт. Музыкантам было страшно любопытно, что за такой талисман он носит в этом своём кармане. Однажды, дирижёр заснул за сценой сразу после выступления. Музыканты подкрались к нему, достали бумажку, развернули и прочли: «справа альты и виолончели, слева контрабасы».
Раздался громкий смех, отчего Грейс, только сейчас отвлекшись от изучения партитуры, вздрогнула. Последние несколько минут она сидела за роялем по центру сцены и в уме повторяла левую партию.
– Ну что, начинаем? – Энн обратилась к инспектору-альтисту Кори.
Тот тут же подал знак к началу репетиции, и началась настройка инструментов. Первый гобоист Сэм дал «ля» и все начали подгонять свои инструменты под правильное звучание. Концертмейстеры привстали с мест, чтобы каждый внутри своей группы инструментов мог проверить качество настройки.
Энн слезла с подиума и подошла к Грейс.
