А потом случилось совсем неожиданное. Даниила усыновили – тетка с виноватым лицом и высокий мужик. Странно это было потому, что Данька никогда не лез на глаза, не хотел быть усыновленным, а вот Женька – наоборот, всегда пытался понравиться: заглядывал в глаза, рассказывал про свою тяжелую жизнь. Сначала тетка вроде как сомневалась.
– И чего ты, Данечка, такой мрачный всегда? Никогда не улыбаешься.
– Брови хмурит, значит, характер есть, – решил мужик, и через пару месяцев Даня уехал к ним жить.
И хотя друг был уверен, что Женька уже настолько сильный, чтобы дать отпор Крутю, у самого Женьки было другое мнение.
– Ну что, уезжает твой защитничек? А мы-то с тобой остаемся! – ухмыльнулся Круть.
И хотя, обняв на прощание друга, Даня сказал только: «Я буду приезжать, а ты перестань убегать», – в эту самую секунду Женька решил валить из детдома. И в очередной культурный поход, хоть и любил он смотреть, как широко открывают рот певцы и какие мощные звуки извлекают откуда-то изнутри, по пути в филармонию в своей серой курточке и с серым рюкзаком он затерялся в толпе у остановки. Сел в маршрутку, а когда двери захлопнулись, увидел, как завертел головой Круть, как вытянулось его лицо, когда он заметил Женьку в маршрутке. И улыбающийся Женька с огромным удовольствием показал ему средний палец!
Женя добрался до вокзала, но денег на билет не было, и он решил тайком пробраться в вагон и поехать в деревню к тетке. Хотя, конечно, там его никто не ждал. Лишний рот. Но больше податься было некуда.
Пока ехал, Женька сильно проголодался, зашел в первый попавшийся магазин, взял пирожок с витрины, когда продавец отвернулся. Но продавец заметил движение краем глаза и громко заорал: «Воришка! Лови его!». Рванул Мультик из магазина, продавец с грузчиком побежали его ловить… Бежал из последних сил, уже задохнулся, выловил из толпы доброе лицо проводницы, спрятался у неё за спиной. Хорошо, что не заметили. Ну что за люди, пирожка им жалко для голодного ребенка! Женька шмыгнул носом, прогоняя обидное воспоминание. Поезд тронулся. Женька выдохнул с облегчением. Авось теперь не выгонят. Проедет хоть полдороги, а там как-нибудь доберется до тетки.
Нина стучит и заходит в купе на повторную проверку билетов.
– Ссадить бы оборвыша надо, – трогает тетка лет пятидесяти Нину за рукав. И кивает на верхнюю полку.
– Какого оборвыша? – не понимает, или делает вид, что не понимает, Нина.
– Тут мальчишка крутился подозрительный, но он ушел, – говорит женщина с дредами.
– А, ну поищем, – обещает Нина рассеянно.
Нина переходит во второе купе. Женщина с дредами закрывает за ней дверь на замок.
– Ну, что вам мальчишка плохого сделал?
– Я и хочу ему помочь. Не нужно ему одному путешествовать.
– Тут разобраться надо, как лучше сделать. Вы же видели у него синяки!
– Вот пусть соответствующие органы и разбираются. Да и врать я не люблю, - поджимает губы тётка.
– Вас никто и не просит, просто промолчите.
– Да и безбилетника покрывать не хорошо.
– Подождите вы, я сейчас ему на сайте билет куплю и со следующей станции он не будет уже «зайцем», – женщина активно ковыряется в мобильнике. – Малой, тебе до какой станции ехать?
Женька поднимает голову из сумки.
– Мне до Воронежа, у меня тетка в Воронеже.
– Сколько тебе лет?
– Семь.
– Черт, тут только с десяти лет можно одному в поезде ехать, – бросает женщина мобильник на стол.
– Не поминай нечистого, – крестится тётка.
– Да чушь это все, ваш бог. Если он есть, почему вон малой весь побитый, а? И еще тысячи таких по России? Слезай, пацан, накормлю. Заодно расскажешь, откуда синяки по всему телу.
Женщина вынимает из сумки «тормозок». Женька ловко слезает с верхней полки. Тетка грозит ему пальцем.
– Только мою полку не трогай, у тебя вши или чесотка могут быть, мне такого счастья не надо.
– Добрая вы тётечка, как я погляжу, меня Катя зовут, – улыбается женщина Мультику.
– Лера, – представилась и тётка.
– Женя.
Женька откусывает бутер, прожевывает и начинает свой жалобный рассказ.
– Синяки – это с детдома. Ребята бьют.
– За что?
– Не нравлюсь я им, Круть говорит, что я слабый, как девчонка.
– Разве за это бьют?
– Ну ещё за то, что я жалуюсь, стукачом называют и наказывают
– Какие-то тюремные порядки. Ужас, – возмущается Катя. – А как ты в детдом попал?
– Мамка моя пила, хату спалила. Мамка добрая была, все мне покупала с зарплаты, только зарплата была у нее не часто, а на третий день после зарплаты денег уже и не было. Мать умерла от водки. Я тетку просил, возьми к себе, а она ни в какую, у самой трое деток, говорит. Ну и отправили меня в детдом… Это уже второй мой побег из детдома. А в первый свой побег я певцом был уличным. Стоял у метро и пел или внутри.
– А что ты пел, Женя? – спрашивает Катя с улыбкой.
– Разное, Кать. Вот, например, «Разлука ты, разлука, чужая сторона, никто нас не разлучит, лишь мать сыра земля», – поёт Женька звонким голосом.
– Где ж ты эту песню взял? – улыбается Валерия.
– Мамка по пьяни пела… И вот так кепку протягиваю. Подавали много. Только часто старшие ребята всё отбирали, оставляли только на еду.
Женька встает с места, показывает, как он ходил с кепкой по вагону. Тётка роется в пакете, пока она роется, Женька осторожно засовывает руку в ее сумку, стоящую на столе у окна, достает из нее кошелек и кладет к себе в задний карман штанов. Валерия достает из пакета яблоко, дает Женьке.
– Спасибо вам, вы все-таки добрая женщина.
– Кушай на здоровье. Какой же ты худенький.
Тётка смотрит на Женьку с жалостью. А Женька садится на Катину полку. И чувствует, как противная Катька кошелек у него из заднего кармана джинсов вытаскивает, он чувствует это, но даже не шевельнется, так как Валерия смотрит прямо на него. Катя незаметно бросает кошелек на пол купе под стол.
– Лера, у вас кошелек случайно из сумочки выпал.
Показывает на пол. Женька смотрит на Катю со злостью.
– Ах ты, господи! Когда ж это я?..
Поднимает кошелек. Смотрит на Женьку с подозрением. Открывает кошелек и пересчитывает деньги.
– Слава Богу, все на месте.
Но все равно недоверчиво на мальчика косится.
– Мне выйти надо, – говорит тетка и выходит из купе с сумкой.
– Ну что? Душеспасительные беседы вести будешь? – храбрится Женька.
– Да зачем? Ссадят тебя сейчас, вот и всё! Поедешь обратно в детдом. Тётка жаловаться проводнице побежала. А мог бы доехать до своей тётки. Глупый ты мальчик. Она тебя пожалела, а ты в ответ кошелек стащил, неблагодарная свинья.
Женька носом шмыгает, чуть не плачет.
– Круть в детдоме всех учил переть, что плохо лежит, вот я на автомате. Слушай, уговори её, а? Больше никогда, честное слово.
– А стоит ли?
– Кать, пожалуйста. Я больше в детдом не вернусь, мне там смерть.
– Я попрошу, чтоб она никому про тебя не говорила, а прощения просить сам будешь, понял?
Мультик кивает. Катя выходит из купе, оставив свою сумку на полке. Она видит тётку, стоящую в коридоре у окна, подходит к ней.
А вдруг это твоё близнецовое пламя?
Ирина сидит одна в седьмом купе, внезапно включилось радио, как это обычно бывает в поезде, но вместо попсы вдруг начинает звучать Брамс, венгерский танец номер один. Ирина, задумавшись, начинает подпевать сочным красивым голосом. Саша зашел в купе с полотенцем в руках, стоит на пороге, Ира поет, не видит его. Замечает его, смущается.
– Ой, простите.
– Нет, пойте, у вас хорошо получается. – Саша садится на свою полку.
– Что вы, нет, это я так, иногда. Прочитала, что полезно для здоровья. Осанка выравнивается, мышцы работают, правильное дыхание.
– Что вы говорите?!
– Да-да. Сон крепкий.
– Давайте вместе, мне тоже хороший сон нужен, – и он начинает подпевать Брамсу, женщина тоже, вместе поют какое-то время, пока не начинается более сложная тема, одновременно замолкают и смотрят друг на друга, пока музыку не выключают также внезапно, как и включили.
– Слушайте, а ведь мы с вами знакомы. Лет пятнадцать назад, вы на телевидение приходили, гримером хотели работать. А я как раз оператором там был. Помните?
– Точно. Но лучше бы мне не помнить этого позора! Зачем только ввязалась в эту авантюру. Из меня гример, как из осла балерина.
Ирина мгновенно переносится в ту историю. Подруга Светка, работающая ведущей на областном телевидении Смоленска, предложила ей подменить на время отпуска их гримера. Света порекомендовала Ирину, как гримера со стажем, расхвалив ее до небес.
– Гримером быть не сложно, если накосячишь, всегда можно сказать, что брови Сталина – это у тебя фишка такая, – поучала Света.
Ирина колебалась, но вспомнив о предстоящих семейных расходах, согласилась.
На телевидении Ирине в первый же день испытательного срока приглянулся один оператор, увлекающийся еще и фотографией. Это и был Саша. Он как раз был оператором на том прямом эфире. Как назло, мужчина совершенно не проявляет интереса к новому гримеру. Обычно уверенная в себе Ирина, растерялась.
Тогда у неё было простое задание – припудрить гостя перед началом вечернего прямого эфира, чтобы «не блестел» в кадре. Какую-то «важную шишку» из администрации города. Ирина читает в интернете на телефоне: «Рассыпчатая пудра ложится наиболее ровно…».
За три минуты до эфира важная Ирина с большой кисточкой и банкой рассыпчатой пудры приближается к «шишке». Света ведет эту программу, предлагает гостю не озвучивать свои вопросы перед эфиром, пусть будет экспромт, так получится живее. Первый же смелый мазок Ирины по лицу гостя превращается в облако пудры, и шикарный черный костюм весь покрывается белым порошком. Ирина в шоке, начинает отряхивать гостя, но пудра только размазывается по костюму. Света шутит про мышь в муке, пытаясь сгладить ситуацию. По громкой связи слышит голос: «Две минуты до эфира!». Ирина растерянно оглядывается, ловя на мгновение заинтересованный взгляд оператора. Гость реагирует на удивление спокойно, дает Ире свой платок, показывая на графин с водой. Ирина быстро мочит платок и стирает пудру. «Минута до эфира!». Горе-гример дрожащими руками домывает костюм. В последние секунды перед эфиром, она становится на колени, чтобы не попасть в кадр и на карачках потихоньку выползает из студии уже после начала программы. Света как раз задает первый вопрос гостю про то, куда делись миллионы, которые администрация должна была потратить на многоэтажную застройку на юге города, ходят слухи, что их просто разворовали? Гость что-то мямлит и покрывается потом так, что и пудра не помогает это скрыть.
После эфира Ирина в режиссерской рыдает у Светки на плече: в кои-то веки понравился мужчина и так опозорилась! Оператор в первый раз посмотрел с интересом, но это был интерес: «И как же ты выпутаешься, бедная овечка?» Света: «Вовсе он и не так смотрел. А с сочувствием и умилением. Вот завтра придешь, и сама узнаешь». Но Ирина уверяет, что после такого позора никогда в жизни здесь больше не появится.
– Я же хотел тогда проводить вас после эфира, – возвращает Ирину в настоящее Саша.
– Я сразу же убежала расстроенная… Хотели проводить? А чего тогда слова мне сквозь зубы цедили? Я же помню, что не понравилась вам.
– Ну, мне сначала показалось, что вы какая-то глянцевая, не люблю приглаженных фиф, сначала так о вас и подумал.
– Да это Светка меня пригладила перед первым рабочим днем.
– А потом увидел растерянную с платком в руке, понял, что нормальная баба. Хотел ваш адрес у Светы спросить, но ее как раз директор вызвал, её уволили за тот прямой эфир. А потом и я решил в Москву переехать.
Поезд тронулся.
– Давайте поменяемся, вам там будет дуть, – предложил мужчина.
Она поднесла руку к стеклу.
– Да нет, ничего, не дует.
– И все-таки, – Саша встал, – пересядьте на мое место.
Они поменялись местами.
– Хотите яблок? Угощайтесь! – он достает из сумки яблоки и выкладывает на стол.
– Спасибо.
Они синхронно потянулись к яблокам, одновременно взяли по одному, улыбнулись друг другу и почти одновременно надкусили.
За окном купе уже давно не было московских высоток, мелькали небольшие деревенские домики, быстро проносились фонари, лес превратился в сплошную стену. Огромная жёлтая луна бежала рядом с поездом, как собака.
– Что-то проводницы долго нет, вы позволите, – молодой человек встает и тянется через женщину к карману своего пиджаку, висящему на крючке, – я забыл паспорт выложить.
– Я вам подам пиджак.
Теперь его лицо очень близко, она видит, как жилка пульсирует у него на виске, но рассматривать неудобно, и она опускает глаза.
– Не надо, сейчас, – он долго роется в кармане, наконец, выуживает свой паспорт.
