Читать «The Слон. Один случай из психоаналитической практики» — Олег Пет онлайн
Страница 1 из 3
Олег Пет
The Слон. Один случай из психоаналитической практики
1
Это был обычный морозный день. В Ленинграде — теперь его называют иначе — такие дни ничего не значат. Они просто есть. Текут сами по себе. Они колют лицо, забираются под пальто и напоминают, что этот мир равнодушен. Ледяной ветер не щипал лицо — он методично, без злобы, просто выполнял свою работу. С кончика носа начиналось то мелкое, будничное страдание, к которому быстро привыкаешь, как привыкаешь к одиночеству или к плохому кофе в дождливый день.
Телефон трезвонил уже третий раз. В кармане пальто вибрировало что-то чужое, механическое, неуместное в этой хрупкой тишине заснеженной улицы. Надежда на то, что звонящий устанет и повесит трубку, таяла, как тает лед на ладони — медленно, но безвозвратно. Холод пробирался под воротник, и я снял перчатку почти с обидой. Полез во внутренний карман. Айфон. Холод стекла. Бездушный осколок прогресса.
— Да слушаю. — Я сказал это так, словно давал собеседнику последний шанс ошибиться номером. Внутри уже теплилась эта глупая, почти детская надежда. Мороз и разговоры всегда несовместимы. Как война и жизнь. Тепло и холод. Жизнь и смерть.
На том конце возникла пауза. Длинная, неловкая, прожитая. Человек там, видимо, уже отчаялся дозвониться, но все еще не повесил трубку — а это уже что-то говорит о твердости характере. Потом он кашлянул. Сухо, по-больничному.
— Добрый день… мне срочно нужны услуги психолога. Я звоню вам по объявлению с интернет сайта . Я правильно… я правильно позвонил? — Голос крепчал с каждым словом, как человек, который заставляет себя идти дальше, хотя ноги уже не держат.
— Я оказываю психологическую помощь, — ответил я. И, помедлив, добавил: — Двадцать лет стажа. Сергей Викторович. Чем могу помочь?
Молчание. Потом снова голос — уже собранный, почти фронтовой:
— Я не сплю уже две недели. Меня преследуют кошмары. Мне страшно жить. Вы можете назначить мне консультацию?
Я стоял на морозе, слушал этот голос и понимал: вот он, клинический случай. Не просто тревога. Не просто усталость. То, от чего не спасает ни водка, ни смена обстановки. И здесь, подумал я, надо быть очень аккуратным. Слово, сказанное не вовремя, может убить. Или — что страшнее — оставить жить в аду.
— Понимаете, — сказал я медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — если у вас бессонница и тревога, вам нужен врач. Психиатр. Он выпишет лекарства. Это будет быстрая и необходимая помощь. Я — психоаналитик. Здесь результат — не раньше, чем через десять сессий. Это как строить дом под обстрелом. Не быстро. И не дёшево.
На том конце подумали. Я услышал дыхание — частое, сбивчивое. Человек собирался с силами.
— Я уже полгода наблюдаюсь у психиатра. Пью всё, что она назначила. — Голос вдруг стал плоским, безнадёжно-спокойным. — Результат нулевой. Мне посоветовали психолога. На сайте я выбрал вас. Когда можно подойти?
Что ж, подумал я. Бывает. Когда таблетки бессильны, остаётся только слова только образы. Хотя слова — это самое ненадёжное оружие, в мире, где все зыбко. Но иногда ничего другого просто нет.
— Завтра. Двенадцать ноль-ноль. Московский проспект, 121, офис 8. Вам удобно?
— Да. — Голос стал жёстким, почти по-военному. — Принято. Буду ровно. Моё имя — Тимур.
Я вздохнул. Холод уже пробрался до самых костей, и движения стали неохотными, как у старого механизма.
— Записал. Завтра, двенадцать ноль-ноль, Московский 121-8, Тимур. До встречи.
— До встречи.
Коротко. Никакого «спасибо». Люди, которые просыпаются каждую ночь в холодном поту, зная, что сон не придёт, а если придёт — принесёт с собой мёртвых, — такие люди редко говорят «спасибо». Они просто держатся. Из последних сил. Как солдаты, которым приказали стоять, а привала не будет.
Я убрал телефон в карман, натянул перчатку и пошёл дальше по заснеженной улице. Ветер дул всё так же равнодушно. Где-то за углом, в других кварталах, в других жизнях, Тимур, наверное, сейчас тоже шёл. И тоже думал о завтрашней встрече. О том, поможет ли она. Или — что вероятнее — ничего не изменит.
Но мы всё равно идём. И это, пожалуй, единственное, что нас ещё держит. Не надежда. Просто привычка. Привычка быть живыми, даже когда внутри уже всё кончилось.
2
На следующий день, ровно в двенадцать, дверь открылась.
Вошедший был среднего роста, атлетического сложения — той породы людей, которые привыкли брать вес на плечи, а не на слова. Лицо приятное, но опустошённое. Такие лица бывают у людей, которые слишком долго смотрели туда, куда смотреть не следовало.
— Тимур, — сказал он по-военному коротко. И добавил, словно докладывал командиру: — Мне на двенадцать.
Он застыл посреди кабинета, как человек, забывший, зачем зашёл.
— Добрый день. Проходите. Располагайтесь.
Я сделал жест в сторону кресла — тот самый жест, который повторяю уже двадцать лет. Каждый раз он кажется новым. Каждый раз — нет.
Тимур сел на край. Пальцы нервно перебирали что-то невидимое. Глаза бегали по комнате, искали предмет, за который можно зацепиться — как руку в темноте. Не нашли. Заметались с удвоенной силой.
— Тимур, перед тем как начать, я предлагаю небольшую дыхательную практику. Что скажете?
Глаза остановились. Теперь он смотрел прямо на меня. В этом взгляде было что-то притягательное и одновременно тревожное — как первый звук сирены, которую ещё можно принять за ветер.
— Да, — коротко.
— Длинный выдох. Считайте до трёх. Задержка. До трёх. Вдох. Задержка. Повторяем.
Я считал. Я всегда считал. Дыхание становилось глубже, размереннее. Бледное лицо понемногу наливалось краской. Обычный механизм. Он никогда не подводил. Война, мир, кабинет — лёгкие всегда работают одинаково. Это единственное, что остаётся неизменным.
— Отлично. Закончили. — Я выдержал паузу. — Теперь расскажите не спеша, с чем пришли. Можете называть меня Сергей Викторович.
Тимур откинулся в кресле, посмотрел в потолок. Тот самый взгляд — в никуда, который хорошо знаком каждому, кто слушал исповеди людей, побывавших там, где кончается человеческая речь.
— Сергей Викторович, — начал он, — уже почти год, как я вернулся с той войны, откуда не возвращаются.
Он говорил ровно. Слишком ровно. Это всегда плохой знак.
— Полгода назад по совету сослуживцев пошёл к психиатру. Сон, тревога… сам не справлялся. Пробовал алкоголь. Стало только хуже.
Короткая усмешка. Без злости. Без иронии. Просто констатация факта.
— Забрали меня в участок. В торговом комплексе накрыла тревога, кричал, требовал, махал руками, — он помолчал. — Хорошо, в дежурке оказались нормальные ребята. Довезли до дома, пожали руку, сказали: героев не забираем. Отпустили. — Он снова замолчал. — Но я почти ничего не помню, Сергей Викторович. Всё как в тумане.
Он замолчал надолго. Часы на стене отбивали секунды. В соседнем доме кто-то играл на пианино — плохо, но упорно.
— Со сном… — Тимур потер лицо ладонями. — Пятнадцать минут за ночь. Урывками. Закрою глаза — вижу их. Ребят из взвода. Живых. Улыбаются, балагурят. А открыть боюсь — вдруг они опять умрут, пока я смотрю? Так и мучаюсь до рассвета.
На глазах выступили слёзы. Он не смахивал их. Просто сидел, позволяя им течь — по этой мужской, обветренной коже, которая видела такое, чего не выдержала бы никакая психология.
— Плачьте, Тимур, — сказал я тихо. — Слёзы — хороший помощник в нашей работе. На столе салфетки.
Он кивнул. Молча взял салфетку. Вытер глаза. Потом высморкался — громко, по-простому, как человек, который перестал стесняться жить.
— Нас было пятеро, — продолжил он. — Из разных районов Питера. Держались вместе на этой чертовой войне. А теперь я один.
Глубокий вдох. Потолок.
— Вы сможете мне помочь? — спросил он с такой надеждой, что стало больно. Вопрос был не профессиональный. Он был человеческий. Самый страшный вопрос, который только может задать пациент.
— Тимур, как ты видишь мою помощь? Что ждёшь от терапии?
— Я бы хотел, — сказал он медленно, — чтобы мои ребята были живы. Сергей, Андрюха, Костян, Димон и Санёк-сорвиголова. Чтобы мы выиграли и встретились здесь, в Питере. Вместе. Отпраздновать.
Он посмотрел на меня. Взрослый, сильный мужчина с надеждой маленького мальчика, который верит, что слова могут воскрешать.
— Тимур, — сказал я осторожно, — я психоаналитик. Я могу помочь тебе разобраться в себе, пережить травму. Найти своё место в этом мире. Не больше.
— Я боюсь, что не смогу. Здесь. Без них. Мы ведь обещали друг другу — вернуться всем вместе. И держаться там совместно.
Он напрягся. Глаза снова заметались. Правая рука рванула левый рукав свитера. Обнажились запястья — свежие, едва зажившие шрамы.
Я не вздрогнул. Уже давно ничему не удивляюсь. Но внутри что-то ёкнуло — тот самый холодок, который появляется, когда понимаешь: этот человек уже пробовал тот путь, уйти.
— Тимур, — сказал я тихо, — я проведу с тобой необходимое количество сеансов. Но при одном условии.
Он посмотрел на меня. Во взгляде смешались боль, злоба, отчаяние — и та странная решимость, которая бывает у людей, уже махнувших на себя рукой.
— Какое условие? — спросил он мгновенно, переключившись.
— Ты напишешь расписку. О том, что даёшь мне слово человека, который видел смерть и знает цену обещаниям. Пока идёт терапия — ни одного физического увечья. Включая это.
Он покраснел. Схватился за запястье, как ребёнок, которого застали за запретным.
— Да… да, конечно. Напишу. — Помолчал. — А это точно поможет?
— Поможет, — сказал я твёрдо, хотя сам не был уверен. — Но и тебе придётся работать. Ты готов?
— Да! — почти выкрикнул он. — Готов.
Он написал расписку. Протянул мне неохотно — как человек, который не хочет расставаться со своей единственной страховкой. Со своей возможностью.
— Сергей Викторович… — спросил он, уже в дверях. — А я смогу вам звонить? Если нужна будет срочная помощь?
Я улыбнулся. Улыбнулся не ему — своим воспоминаниям. Игроки, алкоголики, люди, теряющие рассудок в три часа ночи. Все они просят один и тот же номер. И я всегда даю.
— Конечно, Тимур. В любое время.
Он помялся.
— У меня ещё одна просьба… — Он прищурился, заговорщически, как старый заговорщик. — Вы можете называть меня Слон.
— Слон? — Я не удивился. В этой профессии уже ничему не удивляешься.
— Позывной. На войне. Ребята так называли. Мне… привычнее.
— Хорошо. Слон так Слон.
Я подвёл итог. Две сессии в неделю. Два месяца. Психоанализ по Фрейду. Гипноз. Он кивал, соглашался, улыбался. Как человек, который наконец-то нашёл свой берег.
— Список лекарств принесите, — добавил я. — И психиатра поставьте в известность.
Он широко улыбнулся:
— Так это она мне вас и посоветовала.
— Хорошо. — Я кивнул. — А теперь — сеанс. Закройте глаза. Глубокий вдох. Я считаю до десяти…
Он ушёл через час. Легкий, почти счастливый.
— Я был в детстве, — сказал он перед уходом. — Говорил с собой маленьким. И спал — по-настоящему, впервые за много лет. Не проваливался. Спал.
Я остался один.
Сидел, смотрел в окно. Питерская зима. Снег валил, как проклятый.
И это снежное изобилие придавало нашему городу особую сказочность. Словно по мановению волшебной палочки Питер мгновенно превратился в место действия, давно забытой, но такой любимой в детстве, сказки о Снежной королеве. И вот уже сейчас из-за поворота вылетят ее быстроходные сани, запряженные великолепной тройкой лошадей. И теперь уже Кай готовый прицепиться к ней ожидает, их в нетерпении переминаясь с ноги на ногу. А здесь в доме напротив под елкой, искусно украшенной к Новогодним праздникам, кажется стойкий оловянный солдатик снова бьется с крысиным королем не на жизнь, а на смерть за право быть вместе со своей принцессой- бумажной танцовщицей.
«Да, — подумал я, — есть что-то волшебное в этих праздниках».
Но волшебство не лечит. Волшебство только даёт передышку. А лечат слова. Терпение. И странная, ни на чём не основанная вера в то, что человек может выжить даже после того, как всё внутри уже умерло.
Случай был клинический. Интересный. Опасный.
— Что ж, — сказал я вслух пустому кабинету. — Поработаем.
3
В назначенный день Тимур стоял у двери моего кабинета на двадцать минут раньше. Я заметил это ещё из коридора — такую фигуру трудно не заметить. Он был небрит, коротко подстрижен, и в этой короткой стрижке уже было что-то военное, привычное, как старая кобура, которую перестаёшь замечать. Но странная деталь сразу бросилась в глаза: левый висок. Там, где волосы росли реже, виднелся заживший красный шрам — чёткий, с аккуратными следами швов. Хирург, накладывавший их, знал своё дело. Или спешил. На войне спешат всегда.
Тимур, видимо, шёл без шапки. Мороз сделал своё дело — шрам загрубел, приобрёл тот неприятный фиолетовый оттенок, который бывает у плохо заживающих ран на холоде. Он старательно растирал его рукой — механически, не переставая, словно пытался стереть не рубец, а память о том, что его породило.
— Добрый день, Тимур, — сказал я ровно, без лишней бодрости. Люди, которые видели смерть, распознают фальшь быстрее, чем эхо выстрела.
— Добрый морозный день, Сергей Викторович, — ответил он, и в его голосе вдруг проступило что-то почти детское, неожиданное для этого обветренного лица.
— Проходи, располагайся.
Он прошёл неспешно, но в каждом движении чувствовалась та особая выверенность, которая остаётся у людей, привыкших, что пол может вздрогнуть в любую секунду. Он сел в кресло для клиентов — то самое, которое по методу Фрейда стоит так, чтобы пациент полулежал с закрытыми глазами, а психоаналитик сидел сбоку, невидимый, но присутствующий. Кресло помнило многих. Но такое — впервые.
Только сейчас я обратил внимание на странность. Разговаривая, Тимур как-то неестественно наклонял голову влево, словно прислушивался правым ухом. Как старый радист, который настраивается на помехи.
— Тимур, ты плохо меня слышишь? — спросил я осторожно.
Он помолчал. Потом сказал коротко: