— Что ж, — сказал я вслух пустому кабинету. — Поработаем.
3
В назначенный день Тимур стоял у двери моего кабинета на двадцать минут раньше. Я заметил это ещё из коридора — такую фигуру трудно не заметить. Он был небрит, коротко подстрижен, и в этой короткой стрижке уже было что-то военное, привычное, как старая кобура, которую перестаёшь замечать. Но странная деталь сразу бросилась в глаза: левый висок. Там, где волосы росли реже, виднелся заживший красный шрам — чёткий, с аккуратными следами швов. Хирург, накладывавший их, знал своё дело. Или спешил. На войне спешат всегда.
Тимур, видимо, шёл без шапки. Мороз сделал своё дело — шрам загрубел, приобрёл тот неприятный фиолетовый оттенок, который бывает у плохо заживающих ран на холоде. Он старательно растирал его рукой — механически, не переставая, словно пытался стереть не рубец, а память о том, что его породило.
— Добрый день, Тимур, — сказал я ровно, без лишней бодрости. Люди, которые видели смерть, распознают фальшь быстрее, чем эхо выстрела.
— Добрый морозный день, Сергей Викторович, — ответил он, и в его голосе вдруг проступило что-то почти детское, неожиданное для этого обветренного лица.
— Проходи, располагайся.
Он прошёл неспешно, но в каждом движении чувствовалась та особая выверенность, которая остаётся у людей, привыкших, что пол может вздрогнуть в любую секунду. Он сел в кресло для клиентов — то самое, которое по методу Фрейда стоит так, чтобы пациент полулежал с закрытыми глазами, а психоаналитик сидел сбоку, невидимый, но присутствующий. Кресло помнило многих. Но такое — впервые.
Только сейчас я обратил внимание на странность. Разговаривая, Тимур как-то неестественно наклонял голову влево, словно прислушивался правым ухом. Как старый радист, который настраивается на помехи.
— Тимур, ты плохо меня слышишь? — спросил я осторожно.
Он помолчал. Потом сказал коротко:
— Это после ранения…
И замолчал. А через секунду его глаза налились слезами. Не теми слезами, которые приходят медленно, исподволь, а теми — беспомощными, острыми, когда плачут не от боли, а от бессилия что-либо изменить. Взгляд наполнился пустотой. Не злобой. Не тоской. Именно пустотой — самой страшной вещью, которую можно увидеть в человеческих глазах.
Он отвернулся к стене. Не демонстративно. Просто не выдержал.
Я не стал его торопить. В нашей работе минуты молчания часто дороже слов. Я сидел, смотрел на его затылок, напряжённые плечи и думал о том, что внутри него сейчас происходит — тот самый невидимый бой, о котором никто не пишет в сводках. Желваки на скулах ходили ходуном. Вены на лбу надулись, словно кто-то невидимый подсоединил к ним насос. Психика работала на пределе — не как механизм, а как старая, перегруженная лодка, которая вот-вот даст течь.
Работать в этом состоянии было бессмысленно. Опасно. Я предложил дыхательную технику — ту самую, которая уже показала себя в прошлый раз. Счёт. Вдох. Задержка. Выдох. Простые вещи, которые кажутся смешными тому, кто не знает, как остановить внутренний взрыв.
— Глубоко вдохни на счёт раз, два, три. Задержи дыхание — раз, два, три…
Постепенно его дыхание становилось глубже, ровнее. Желваки перестали ходить. Вены на шее опали — медленно, как вода после шторма. Тимур успокаивался. Возвращался.
— Тимур, — спросил я мягко, когда пауза перестала быть тяжёлой, — так почему всё-таки «Слон»? Что для тебя связано с этим словом?
Он повернул голову. Посмотрел на меня — и вдруг улыбнулся. Не той дежурной улыбкой, которую люди надевают, как галстук на собеседование. А настоящей, открытой, почти мальчишеской.
Я удивился. Перемена произошла мгновенно, как если бы кто-то переключил свет. Сейчас на меня смотрело не хмурое лицо бывалого фронтовика, прошедшего семь кругов ада. Сейчас передо мной был юный паренёк с наивными, добрыми глазами, которые ещё не разучились удивляться.
— Такой позывной я сам себе выбрал, — проговорил он задумчиво, пробуя слово на вкус. — На войне.
— А почему именно «Слон»? — не отступал я. Что-то было в этом слове — не просто шутка, не случайность. Там, за ним, прятался смысл, который он сам, возможно, ещё не до конца понимал.
Тимур снова улыбнулся. Широко, почти счастливо. Помедлил — так медлят перед тем, как открыть дверь, за которой осталась другая жизнь.
— Знаете, Сергей Викторович… — начал он.
И в кабинете повисла та особенная тишина, которая бывает только перед рассказом, который уже давно ждал своего слушателя. На улице всё так же падал снег. Где-то в городе зажигались окна. Обычный вечер в Петербурге. Но в этом кресле сейчас начиналось что-то, что не вмещалось в те обычные вечера.
Я молчал. Ждал.
А Тимур смотрел куда-то в сторону, сквозь стены, сквозь время — туда, где ещё можно
было выбрать позывной и верить, что это что-то значит.
4
Ржев. Именно так назывался город, куда перевели отца по службе. Название, не имеющее значения. Все города похожи, когда уезжаешь из одного и приезжаешь в другой. Важно только то, кто тебя встречает.
Поезд, ритмично постукивая колёсами, продолжал свой путь. Ленинград — Москва — Ржев. Пункты назначения, в которых люди теряли и находили друг друга. За окнами летний пейзаж поражал буйством красок — тем самым бесполезным богатством, которое никто не замечает, когда внутри уже что-то болит. Сочно-зелёные деревья, ярко-голубое небо и в тон ему необычайно синие реки и озёра. Природа не знала, что где-то совсем недалеко лежат братские могилы. Она продолжала цвести. Это её свойство — быть выше человеческой трагедии.
В вагоне ещё витал уловимый аромат свежезаваренного чая, смешанный с запахом сгоревших дров. Проводник уже разносил утренний чай всем желающим. Настроение было отличное — то особенное, почти запретное настроение, которое бывает только в детстве, когда ещё не знаешь, что счастье — это просто передышка между потерями. Я с жадностью выпил крепко заваренный чай, вприкуску с бутербродом, который бабушка заботливо приготовила в дорогу. Она всегда готовила слишком много. Как будто еда могла защитить от того, что ждало впереди.
— Мам, отец встретит нас на вокзале? — спросил я, чувствуя, как внутри разрастается то предвкушение, которое взрослые забывают, а дети помнят всегда.
— Конечно, сынок, обязательно встретит. Готовься, мы уже подъезжаем, — мягко сказала она.
Поезд протяжно свистнул — тот грустный, басовитый звук, который всегда звучит как прощание, даже когда ты приезжаешь. Затем заскрежетал колёсами, тормозя у перрона.
— Город Ржев, стоянка двадцать минут, — громко объявил проводник, со скрипом открывая двери вагона.
— Я возьму чемодан, — с гордостью сказал я. — Я уже большой, всё-таки девятый класс.
— Хорошо, сынок. Если тяжело, скажи, я помогу, — ответила мама тем тихим голосом, которым женщины говорят, когда уже знают, что сын не скажет. Когда уже слишком рано начинают учиться молчать.
Я спустил на перрон тяжёлый чемодан. Остановился перевести дух. Отца в форме морского офицера было видно издалека — он бежал к нам, сжимая под мышкой огромный букет белых пионов. Цветы, которые пахнут землёй и почему-то всегда вызывают чувство вины. Он обхватил нас с мамой, втиснул в свои объятья.
— Тима, подожди, я сам возьму чемодан. «Ну наконец-то приехали мои ржевитяне!» —сказал он, улыбаясь той широкой, мальчишеской улыбкой, которая никак не вязалась с морщинами у глаз.
Дорога в военный городок оказалась недолгой. Служебный УАЗик жестко отрабатывал подвеской на ухабах и рытвинах.
— Да, это не Рио-де-Жанейро, — улыбнулась мама.
— Да, — ответил я задумчиво. В Рио-де-Жанейро не бывает таких дорог. И такой жизни — тоже.
Квартира была небольшая, но очень солнечная и уютная. Отец уже получил и собрал мебель, которая пришла в контейнере из Владивостока — того города, где наша семья жила раньше. Нам оставалось только разложить по местам вещи, которые лежали в шкафах и на полках маленькими кучками, как воспоминания, которые никак не хотели утрамбовываться.
— Тима, сходи в магазин за углом. Купи молока и хлеба, а то у отца в холодильнике, похоже, мышь повесилась. Вот тебе три рубля.
Я взял деньги и быстрым шагом направился в магазин. За углом. Как всегда. Магазины за углами — единственное, что неизменно в любом городе. В местном магазине я взял батон хлеба и бутылку молока, подошёл к кассе. У кассы стоял паренёк, наверное, мой ровесник, и о чём-то тихо переговаривался с кассиршей.
— Я тебе уже третий раз повторяю: у тебя не хватает на эту конфету десяти копеек. Иди домой, возьми у родителей, тогда и купишь, — твёрдо говорила она.
Мальчик умоляюще проговорил:
— Тётя, родители на работе. Можно, я вам вечером занесу?
— Нет, ничего не получишь. Плати или уходи, не задерживай, видишь, очередь уже собралась.
Тогда я подошёл к кассе и, посмотрев кассирше в глаза, сказал:
— Посчитайте, пожалуйста, нас вместе.
Она с интересом посмотрела на меня.
— Вместе, так вместе. Бутылка молока — 22 копейки, батон нарезной — 20 копеек, шоколадная конфета «Фламинго» — 40 копеек. Итого с вас 82 копейки.
Я молча протянул трёхрублёвую купюру. Она хмыкнула, отсчитала сдачу и громко хлопнула кассой. Я сгрёб мелочь в карман и вышел на улицу, пропустив вперёд мальчика с конфетой.
На крыльце магазина незнакомец протянул мне руку.
— Вован. «Недавно перешёл в девятый», —пробасил он, громко хрустя фантиком разворачиваемой конфеты.
— Тима. Тоже в девятом буду учиться. «Отца сюда перевели по службе», —сказал я, крепко пожимая ему руку.
Вован молча отломил половину конфеты и протянул мне. Я взял и с удовольствием откусил кусочек. Конфета была очень вкусной — шоколад, суфле и вафельная прослойка. Всё вместе создавало тот редкий вкусовой оттенок, который запоминается навсегда, как запах дождя в день, когда случилось что-то важное.
— У нас во Владивостоке с шоколадом было непросто, — рассказывал я, жуя. — Конфеты, которые в изобилии продавались в наших магазинах, — это ириски, которые мы называли «пломбодёрками», сосательные барбариски, соевые батончики и иногда вьетнамские конфеты из сушёных бананов с белым лебедем на обёртке.
Вован уже расправился со своей шоколадной порцией и добавил с умным видом:
— У нас здесь, Тима, с шоколадом полный порядок. Были бы деньги.
Не успев договорить, из-за угла дома вышли трое парней, примерно наши ровесники. Один из них — покрупнее и повыше остальных, видимо, вожак — грубо обратился к Вовану:
— А Рыба, ты не забыл, что денег мне должен? Когда должок-то отдашь?
Вован моментально побледнел и забормотал что-то себе под нос:
— Димыч, сейчас нет денег, я в школе тебе всё отдам. Я помню, конечно, отдам.
Но Димычу было всё равно. Он наглой походкой подошёл и постучал по пустым карманам Вована.
— Ладно, у тебя пусто. Может, у твоего дружка что есть?
Он так же подошёл ко мне и постучал по моему карману. Мелочь предательски звякнула.
— Так, давай, доставай.
Я нехотя показал сдачу из магазина. Он молча сгрёб её в свою руку, пересчитал и заключил:
— Два рубля с мелочью изымаю в счёт твоего долга, понял меня, Рыба? Остальное отдашь в школе!
Он нехорошо зыркнул на меня, развернулся и гаркнул своим парням:
— Пошли, теперь уж точно портвейна купим.
Они молча удалились. Мы с Вованом остались стоять на месте. Я смотрел на него, требуя объяснений. Он стоял всё такой же бледный, руки тряслись.
— Это Димыч, главный король нашего класса. Я ему пять рублей должен за одну услугу. Вот он с меня их и требует, — пролепетал Вован. — Я тебе всё верну. У родителей возьму. Обязательно верну.
— Ладно, Вован. Разберёмся, какой он тут главный, — процедил я, сжимая кулаки.
Во Владике я дружил с местными хулиганами. У меня в школе регулярно возникали вопросы, которые я успешно решал с помощью своих связей. Но здесь я совершенно не знал этих ребят. Да и выглядели они как-то уж совсем непотребно. Что-то непонятное отталкивало меня от них — как будто они говорили мне: «Ты — другой. Не такой, как мы».
В любом случае, я решил разобраться с ними позже. А сейчас мой новоиспечённый друг Вован предложил пойти на рыбалку. Я с радостью принял приглашение — дома всё равно делать было нечего. Мигом сбегав домой и оставив там хлеб с молоком, я рванул обратно.
— Тим, ты куда? Сейчас обед будет! — только и успела крикнуть мне вслед мама.
— Я гулять! Скоро буду! — крикнул я, громко хлопая входной дверью.
Мне очень не терпелось узнать побольше о местных ребятах и их нравах. Вован уже ждал меня у подъезда. Увидев, он радостно кивнул мне, как старому знакомому.
— Пошли, я тут одно рыбное место знаю. Только никому про него не говори, — заговорщически пробормотал он.
Мы пришли на местный пруд. Мой новый знакомый с видом знатока закинул нехитрые рыболовные снасти и замер в ожидании. Я молчал и ждал продолжения рассказа про Димыча и его команду. Но Вован упорно молчал. И вот, когда очередная поклёвка оказалась ложной, он повернулся ко мне.
— Тима, слушай. У нас весь город поделён на районы. В каждом районе есть подвал, в котором ребята оборудовали себе спортзал. Там они качают мышцы. Каждый подвал имеет свой опознавательный знак — это шапка-петушок определённого цвета с соответствующей надписью. Иногда между подвалами случаются споры. Тогда несколько подвалов объединяются, и начинается настоящая война. Она, как правило, заканчивается массовой дракой- потасовкой. Самый сильный подвал — это Мамаевцы. Они в районе Семи Ветров, во главе у них Мамай — его еще никто не смог одолеть. Их шапка синяя с надписью «Rule». Ещё Девятнаха — у них шапка чёрная. У старших надпись «Trachton», у младших — «Tip-Top». Ещё их союзники Слоны — у них синяя шапка с белой полосой и цифра «106». Их противники — качалка на улице Елисеева. У тех синяя шапка с тремя белыми полосами и буква «Е». Ещё есть Ральф — у них красная шапка с двумя синими полосками. И Мирские — у них синяя с одной полосой и буква «М».
Вован замолчал, глядя на меня и наблюдая за эффектом. Я молча переваривал услышанное. Конечно, у нас во Владике была дворовая банда, и мы своих в обиду не давали. Но чтобы всё это было в городских масштабах… Это было интересно. Страшно и интересно.
— А как попасть в эти подвалы? — спросил я.
— Нужно либо кому-то из подвальных понравиться. Тогда он поручится за тебя.
— А ты в каком-нибудь подвале занимаешься?
— Нет, они не всех берут. Я бы хотел. Ходил бы в качалку, шапку бы выдали — Димыч точно не тронул бы, — ответил Вован с той тоской, с которой люди говорят о несбыточном.
Мы просидели на пруду ещё час. Рыба не клевала. Может быть, потому что все рыбы уплыли туда, где тише. Я медленно побрёл домой, обдумывая услышанное.
Дома мама сварила большую кастрюлю борща. Я съел две тарелки. Еда — это единственное, что ещё может согреть, когда внутри уже холодно.
Утром мы с отцом понесли мои документы в новую школу. Она находилась за пределами военного городка, который в народе называли Портом. Директор — молодая женщина с доброжелательной улыбкой — встретила нас. Выслушав отца, она подробно расспросила меня о Владивостоке. И очень удивилась, когда я сказал, что мы купаемся в океане до сентября.
— Хорошо, Тима. Я согласна принять тебя в девятый класс. Их у нас два — «А» и «Б». В каком хочешь учиться?
— В каком учится Рыба… то есть Семёнов Вова, — быстро ответил я.
— Семёнов Володя — это который из Порта? Вы уже познакомились. Он в «Б» классе, — как-то грустно добавила директор.
— Тогда и я в «Б».
Она молча кивнула.
— Хорошо. Ты иди домой, а с твоим папой я переговорю.
