Страница 6 из 6
Голос за дверью кричит громче: «Per Christum Dominum nostrum! Amen! Ab insidiis diaboli, libera nos, Domine! Ut Ecclesiam tuam secura tibi facias libertate servire, te rogamus, audi nos! Ut inimicos sanctae Ecclesiae humiliare digneris, te rogamus audi nos! 8»
И замолкает.
Замолкает и радио: ни помех, ни музыки, ни новостей. Тишина. Будто ничего и не было. Ее прерывает шум сзади: что-то звонко падает на пол. Слышатся надрывные препирающиеся шепотки. С поворотом головы будто ведомая за нити дверь скрипуче отворяется сама по себе.
Задранное шерстяное платье, обнажающее синие ноги. Заломанные руки, красное от слез лицо.
Сестра Тересия. И брат Лука. Заметив наблюдательницу, он ослабляет хватку, и жертва вырывается, однако из кельи не выходит.
К голове тут же приливает кровь, в ушах свистит.
– Боже… – все, что может выдавить из себя Герти. Надругательство было последним, что она ожидала увидеть в стенах храма.
Но реакция на поимку с поличным поражает еще больше.
– Не упоминай имя Господа всуе, сестра, – говорит мерзавец и, бесстыдно улыбаясь, закрывает дверь прямо перед носом.
Умом она понимает, что стоило бы вмешаться, что-то предпринять, кому-то сказать, да только по самоощущению ее будто превратили в игольницу. А что может сделать игольница?
За дверью, откуда доносились новости, все так же тихо. Не разделяя более, где закончился сон, а где началась реальность, на ватных ногах она возвращается в свою комнату.
Тяжелый звон колоколов мельчает в пелене тумана, на свой зов призывая прихожан. Тонкое шерстяное одеяло с характерным отсыревшим запахом от дубака не спасает. Наутро грань сна и реальности прошедшей ночи размылась до полнейшей неопределенности. Способствовало этому и то, что сестра Тересия вела себя так, словно ничего не произошло. Одно но: старика не было. Не появилось его и на мессе. Насколько это привычно, Герти понять не успела. Расспросила бы Йонаса, да только тот все утро вплоть до мессы неотрывно следовал за пастором. Сегодня он был с ними, среди пастухов в черной сутане, а не среди овец в жесткой серой шкуре.
«Возмездие ступило на крыльцо дома каждого грешника!» – под органную музыку страстная речь пастора не вызывает сомнений. Слушателю не остается иного, кроме как смириться с единственной гласной здесь истиной.
– Настал час, когда рука Господа очистит наши праведные земли от греха людского. Позволит нам наконец вдохнуть чистоты полной грудью, а не пороха и бензина! Позволит наконец взглянуть на мир в благоговении, а не с жалостью к грешникам, погрязшим во мраке насилия и разврата. Позволит жить среди братьев и сестер, а не среди волков!
Герти и сама не замечает, как начинает, подобно прочим, кивать в такт слов оратора. А как замечает, чуть трясет головой, прогоняя вложенное из головы.
– Гертруда Шмитц!
Орган затихает насовсем, а прихожане практически одновременно оборачиваются по указке проповедника.
– Она вернулась в Ленгрис спустя два десятка лет, ведомая словами Божьими.
Сама Шмитц робко хапает воздуха и хлопает глазами, прекрасно понимая, что от правды все дальше.
– И суждено было этой заблудшей душе узреть кару Господню, направленную на очищение наших земель от повинных. Телефон, радио, электричество, пропажи людей – это вовсе не совпадение…
Завороженные маски одна за другой трескаются: на одних появляется недоумение, на вторых – сомнение, на третьих – страх. Паства начинает беспокойно перешептываться.
– Маринэ Кляйн пропала! – На громком заявлении гомон тухнет. Многодетный прихожанин продолжает: – Получается, что мы все в опасности, пастор?
– Вам не о чем беспокоиться, дети мои, – мягко-насядающе заверяет тот. – Маринэ Кляйн покаялась мне в страшнейших, непростительных грехах, за что была изгнана из паствы. Но доколь вы верны стенам этого храма… – Его руки устремляются к потолку, попадая в солнечную пелену. – Пока вы верны пастве и своему пастору, никакое зло не в силах забрать ваши души. Мы будем теми, кому суждено из обломков оставшегося основать большее! Основать лучшее! Основать то, что будет угодно Господу!
От каждого нового слова внемлющие вдохновляются все больше и больше, что к концу речи некоторые и вовсе, зажмурившись, со слезами радости тихо молятся.
– Давайте же пред тем, как вкусить Тела и испить Крови Христа, поделимся с ним своею!
Никого кроме Герти зловещий призыв не удивляет, скорее, приятно будоражит. Каждый зачем-то выставляет свою дрожащую правую руку, никак попрошайничая.
– И сегодня честью этой удостоится… новоприбывшая!
Все чего-то ждут от нее, но чего именно, непонятно. Вернее, понятно лишь частично, из направления руки пасторы на алтарь. Там стоит чаша на ножке, обвитая заржавевшим змеем, а позади брат Лука. Все утро глаза Герти упрямо избегали его, но сейчас бежать им некуда. Вот он, стоит прямо перед ее лицом с протянутой рукой. И только сейчас до нее доходит, что именно в нем оттолкнуло еще с первого взгляда. Виной нечистоплотность, кроющаяся в мелочах: на голове и черной сутане крошки перхоти; волосы неровно отросшие до шеи, цветом темнее от сальности, которая и не сразу заметна из-за лохматости. Стоит только протянуть ему свою руку, как…
Прохлада, жжение, резкая боль – лезвие старинного кинжала легко рассекло и без того израненную кожу, пустив слабые струйки крови.
Он нещадно сжимает ладонь в холодные тиски своей руки, чтобы пустить больше. Жжет. Его улыбка, обнажающая верхний ряд клыков и заложенными морщинами подчеркивающая темные круги под глазами, делает больно до писка. Еремиас в это время чинно читает молитву, слов которой не разобрать.
– Хватит, она потеряла много крови, – прерывает молитву шепот.
У аналоя Йонас, но очередное болезненное сдавливание возвращает Герти к «долгу».
– Позволь я решу, когда хватит. Чаша полупуста, – цедит не намеревающийся давать слабину пастор. Это неправда. Хотя кровь и шла слабо, Лука заполнил ее больше, чем наполовину. – Или ты хочешь помочь, брат мой?
Тот сразу сникает и отступает. Почти сразу же после ей плохеет: сосет под ложечкой и кружит.
Кровь. Лезвие. Улыбка. Кровь. Белые огни в темноте. Рога. Окровавленные клыки. Кровь. Синие ноги. Заломанные руки. «Не произноси имя Господа всуе, сестра».
Герти вырывает руку.
– Я готов, – как кстати, раздается голос рядом. Рука Йонаса лежит на алтаре ладонью кверху.
Брат Лука, в отличие от пастора Еремиаса, недовольства его порыву не демонстрирует, скорее легкую досаду. Он-то заметил, что Герти вырвалась до самоотверженного жеста, только вот этого не заметил пастор.
Обрабатывает и бинтует свежую рану сестра Тересия. Затягивает она хоть и туго, зато наверняка. Эта боль ничто после кинжала. Йонас сильно морщится от надреза, непроизвольно дергает руку, чем делает себе хуже. Физиономия Луки же в это время, как в издевку, выражает полнейшее умиротворение.
Когда пастор останавливает экзекуцию, чаша полна до самого края. Лука уходит с ней по винтовой лестнице на балкон, аккурат за головой Христа. Зачем? Пока непонятно.
– Sursum corda 9, – глубоко, но негромко произносит пастор.
Паства ему отвечает:
– Возносим ко Господу!
– Gratias agamus Domino Deo nostro. 10
– Достойно это и праведно!
Из тернового венца по лицу Христа текут багряные дорожки, увлажняются ссадины, но большая часть крови вытекает из глубокой межреберной раны от копья. Кровь расходуется настолько филигранно точно, что вызывает искреннее восхищение мастерством безумной задумки. Неудивительно, что многие приспешники Церкви Фаульбаумов начинают плакать, молиться, повизгивая не то в смехе, не то в плаче.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
