– «Вагнер» не набирал насильников. Насильники – это те, кто сидит за изнасилование, – стал пояснять «Зеф». – Ты просто немного не то говоришь, командир. Сотрудники «Вагнера» так и сказали, когда нас собрали: «Нам нужны убийцы. Нам нужны разбойники. Нам нужны ОПГшники. Все, кто связан с изнасилованием, с торговлей наркотиками, и маньяки – нас не интересуют. Можете уходить». То есть на войну собиралась именно элита преступного мира. Как говорится: «Большая сходка».
Я улыбнулся, думая о том, что ему было не все равно кто будет рядом.
– Это одно из главных, что еще тоже интриговало и сподвигло пойти сюда. Идти с «людьми», с достойными преступниками, которые, то есть, не лезли в душу человека. Да грабили, да убивали, но это преступность. Где сейчас только не убивают и за что только не грабят, но здесь шли именно правильные убийцы. Кто-то не хотел – убил. Кто-то защищал свои интересы. А кто-то убил из-за того, что это была конкуренция тех же преступников. То есть вот так вот.
«Я опять вспомнил сериал “Штрафбат” с Серебряковым. История повторяется. В Великую Отечественную войну, когда людей не хватало, товарищ Сталин, каким бы он не был тираном, решился на то, чтобы отправить на фронт заключенных.
И они показали себя с прекрасной стороны. В фильме «Место встречи изменить нельзя» Шарапов как раз был командиром заключенных из штрафбата. И его друг Левченко, за которого он так переживал, был из вчерашних заключенных. И вот теперь я такой же Шарапов: сижу в окопе с таким же Левченко и слушаю его простую и правдивую историю».
– В самой учебке мы тренировались плотно. То есть проявляли себя. Инструктора относились вежливо. Кормили нас очень хорошо. Они приходили и говорили: «Что вы хотите? Какие сигареты хотите? Что хотите покушать? Какие-то, может, ништяки там, вкусняшки, конфеты, чай, кофе там?». Ну, то есть, в пределах разумного. Да, бывало, что где-то там и подзатыльники получаешь, потому что работаешь с оружием. Бывали даже такие случаи, что человек забывал выполнить какую-то инструкцию из «золотого правила», нажимал на курок и стрелял под ноги инструктору. И кто-то мог гранату не докинуть. То есть инструктора, работая с нами, рисковали своей жизнью просто при обучении. Потому что нас именно готовили воевать. Из нас делали воинов.
– «Констебль» – «Крапиве».
– На связи!
У меня все быстрее стало получатся отвечать по рации.
– Отдохнули? Значит пора работать. Выдвигаешь группу в точку X…
Командир подробно мне объяснил, что там по данным разведки нас может ждать и приказал захватить этот укреп:
– Лучше работать ночью, пока украинцы не очухались.
– Принято.
Я смотрел на «Зефа», а он смотрел на меня и понимал, что сейчас, возможно, ему придется идти на штурм.
Я видел, как группа «Айболита» грамотно отработала и вытащила группу «Серебрухи» и решил послать их. Я вызвал Женю к себе и поставил перед ним задачу.
– Будете работать первыми. Пойдете по траншее на запад и попробуете занять вот эту точку, – я показал ему место на карте. – Для усиления возьмете пулеметчика и снайпера.
Оставишь их тут, – указал я точку в планшете, – а сами выдвинетесь дальше.
Женя молча слушал и кивал. Никаких переживаний не отражалось на его овальном лице, заросшем бородой с маленькими прикрытыми глазками.
– Мы идем по этому рву на запад, куда не дошла группа «Серебрухи»?
– Да, нам нужен блиндаж, где пулемет. Нам нужно прикрыть фланг.
Он кивнул.
– Держи рацию и будь на связи. Доклад каждые десять минут.
Он нажал танкетку рации:
– «Айболит» – «Констеблю». Прием?
Штурм
Штурм начался в районе часа ночи. Группа «Айболита» выдвинулись по траншее на запад и через минут тридцать начался бой.
– Командир, у нас контакт, – доложил Женя голосом Оптимуса Прайма. – С северо-запада и с северо-востока по нам идет интенсивный огонь. Такое ощущение, что они с середины поля ебашат.
Я смотрел в планшет и пытался визуализировать расположение пулеметов противника. В современной войне, с ее технологиями, все становилось намного проще. Я – обычный полевой командир – мог занести расположение противника в программу на планшете, и тут же мой начальник и начальник моего начальника вместе с артиллерией получали доступ к этой информации. Женя вел бой и, одновременно, разведку, помогая вычислять огневые точки.
– Камандыр! Камандыр! – услышал я взволнованный голос «Бобо».
«Бобо» и «Ворд» внесли в блиндаж «Цистита» с окровавленной повязкой на шее. Следом за ними зашли возбужденные «Калф» и «Сверкай».
– Нас расхуярили! – быстро, глотая окончания тараторил «Калф».
– Ты чего? – не понимал я. – Кого расхуярили?
– Нас всех! Всех убили!
– Там «полька»… «полька» долбила по нам, – начал поддакивать ему «Сверкай».
Их глаза были расширены, и казалось, что зрачки занимали всю радужную оболочку глаза. «Калф» был как загипнотизированный – повторял одно и то же: «Все погибли! Все погибли!».
Я со всего размаха ударил его ладонью по щеке. Голова «Калфа» дернулась, он попятился, зацепился ногой за край нары и упал на спину.
– Что ты несешь? – заорал я. – Оружие твое где?
– Не знаю… – промямлил он.
– Мне «Айболит» только что доложил, что они сблизились с украинцами, и по ним идет плотный огонь, – я поднял его за бронежилет и заорал. – Иди ищи свой пулемет и без него не возвращайся!
Рядом «Бобо», аккуратно разжимал пальцы на руке «Сверкана», в которой он сжимал гранату без чеки.
– Тыхо, дарагой. Стой на мэсте.
Он вытащил гранату и вставил чеку на место.
– Встать оба!
Они медленно поднялись.
– Вы оба трусы! Пошли и нашли свое оружие! Без него лучше сюда не возвращайтесь! – жестко крикнул я.
Все напряжение, которое скопилось у меня за это время, выплеснулось на них. «Сверкан» покраснел и потянул «Калфа» к выходу. Он служил в 2004-м в Чечне, в ГРУшной бригаде.
Я был уверен, что он опытный боец, на которого я могу положиться. Но страх победил их в первом же бою.
– Прости командир, – раздался слабый голос «Цистита». – Я не мог… ранило.
– Все хорошо. Лежи спокойно.
Вид «Цистита» погасил часть моего гнева:
– Сейчас все сделаем и поедешь на эвакуацию.
Он закрыл глаза. «Бобо» что-то говорил ему на таджикском, и он кивал головой. Я осмотрел окровавленную повязку. Ему не вставили в рану гемостатический бинт, и кровь продолжала течь из раны. Мы разрезали старую повязку и осмотрели ее. Рваные края раны и сочащаяся оттуда кровь не давали разглядеть повреждение. Джура был не сильно большого роста, а сейчас он совсем скукожился и стал похож на подростка. Я напихал в рану как можно больше гемостатического бинта и туго забинтовал ему шею. Пока мы оказывали первую помощь, он бледнел и все меньше реагировал на происходящее. Кровь залила мне все руки, намочила рукава куртки и бронежилет.
– Джура? Джура!
Я тряс я его, но он еле слышно стонал и, в итоге, отключился.
– Тащите его к медикам!
«Цистит», который был выносливее мула, умирал на моих глазах. И у меня не было возможности спасти его.
«Зачем я вообще разрешил ему быть пулеметчиком? Такие люди не должны воевать и умирать! – мысли скакали в голове и натыкались на неизбежную правду войны: «Здесь все равны и нет любимчиков. Война – это хаос и никто, ни от чего не застрахован».
Я сидел на рации и каждые пять минут разговаривал с Женей, координируя их действия.
– Кофе будешь, «Констебль»? – спросил меня «Абакан».
Он нашел воду, вскипятил ее в кружке и засыпал туда несколько пачек растворимого кофе. Я пил его и курил сигарету за сигаретой. Мне казалось, что у Жени и его группы ничего не получится. Я слышал по рации очень интенсивный огонь со стороны противника.
В итоге, он с бойцами откатился назад, перегруппировался, и они разделилась по трое. Первая тройка, пользуясь темнотой, тихо поползла вперед. Две остальные прикрывали их огнем, создавая впечатление позиционного боя. Периодически один из бойцов отрабатывал по украинцам из гранатомета. В ответ ВСУшники стреляли из пулемета.
– Сдавайтесь, пидоры! – кричали украинцы.
– Сами вы пидоры! – кричали в ответ наши и продолжали стрелять, отвлекая противника.
В кромешной тьме Женя и три его бойца потихоньку подползли к окопам противника, максимально сблизившись с ними. Ему, как командиру, приходилось подгонять застывающих и перепуганных бойцов, которые впервые в своей жизни участвовали в настоящем бое, под шквальным огнем. И хотя Женины бойцы были простыми ребятами, закаленными жесткими условиями российских тюрем и зон, в критической ситуации решающее значение имели характер и способность пересилить страх – дух идти до победного конца. Побеждал тот, кто передавливал противника духом.
– «Констебль» – «Айболиту».
– На связи «Констебль»… – с волнением в голосе ответил я Жене, ожидая плохих новостей.
– Позиция наша. У нас один «трехсотый». У противника – четыре «двести». Держим оборону. Нужен боекомплект.
– Молодцы! – вырвалось у меня. – БК поднесем. Зачищайте траншею в обе стороны и минируй подходы.
Я связался с командиром и доложил ему о захвате позиции. Он сухо поблагодарил меня, но в его голосе чувствовалась радость.
Бойцы выволокли из окопов тела погибших украинцев, чтобы не мешали, и положили их у траншеи. Было холодно и мы не боялись, что они начнут разлагаться. Женя занял блиндаж, который, как мы выяснили по документам, изъятым у погибших ВСУшников, принадлежал их командиру. Внутри сооружение было обшито коврами и со вкусом обставлено домашней мебелью. Их командир – капитан по званию – знал толк в уюте и удобствах.
Через час от Жени пришло три бойца, доставив два рюкзака трофеев с медициной и оружием иностранного производства. Там же было несколько украинских пайков, полностью состоящих из иностранных продуктов. На одном из бойцов были одеты прекрасные ботинки «LOWA». На втором я заметил трофейную поясную разгрузку. Она помогала равномерно распределяется по всему телу вес от боеприпасов, параллельно защищая зад бойца. Мои «штрафники» стали переодеваться в законно добытые трофеи. Один из бойцов был ранен и ушел на эвакуацию.
– О! Мародеры пришли, – подшутил я над ними. – Где документы?
Они отдали мне паспорта, военные билеты и гаджеты убитых украинцев.
– Отличная работа, парни.
Одним из бойцов, который принес трофеи, был «Пруток», про которого мне рассказывал Саня «Банур». Они вместе служили в Чечне в одной бригаде. Мне было интересно услышать рассказ о первом штурме из уст очевидцев, и я стал расспрашивать их о подробностях этого боя. Они уже собирались уходить, когда я попросил рассказать их коротко о том, что там было.
– Да, как получилось. Нас же «Айболит» с «Бануром» собрали из двух групп и еще из группы «Серебрухи». Пошли либо те, кто по желанию, либо те, у кого опыт был. Я был третьим… нет, четвертым с головы, получается, – стал рассказывать «Пруток». – Сложная была позиция. Хотя тяжкость занятия была в том, что у них были тепловизоры, а у нас их не было.
И они ночью трассерами, получается, стреляли, чтобы видеть нас в тепловизоры, а нам приходилось вести огонь вслепую – то есть видя откуда они стреляют… потому что они стреляют трассерами, – он на секунду задумался и продолжил: – Вот эти моменты. У меня единственного в группе был подствольник на оружии. Это было самое тяжелое оружие, что мы взяли с собой. И я вел огонь. То есть, во время атаки, просил ребят, которые находились сзади меня, чтобы начали огонь. Они отвлекали огонь на себя – я вставал и начинал огонь проводить по украинцам с подствольника, видя откуда они стреляют.
Окоп был маленький. Было мокро и грязно. Поэтому приходилось стрелять с колена. Вот таким макаром. А впереди нас ребята, когда мы шли в атаку, кидали перед собой каждые три-пять метров гранату, чтобы не попасть на растяжки, установленные перед входом в блиндаж, и все остальное. И вот каждые пять метров мы ползли, проводя такой огонь, потому что по нам вели огонь как с севера, так и с востока. То есть с трех сторон. Приходилось нет-нет да откатываться, чтобы перезарядиться. У ребят, которые шли вперед, по-моему, четыре автомата заклинило, потому что в них попадала жидкая глина и забивала их. У меня заклинил автомат во время атаки – я его два раза тоже перебирал во время боя. Вот как-то такие моменты. Ну и, в итоге, видишь, взяли их. Несмотря на минометы, на пулеметы. Продавили, значит. Всего один раненый.
Передовая группа сблизилась с окопом противника на расстоянии пятнадцати метров и стала синхронно закидывать его гранатами. После трех серий по четыре гранаты ребята запрыгнули в окоп и захватили блиндаж. Четыре вражеских солдата были убиты, а остальные отступили. К ним присоединились две оставшиеся группы и зачистили траншеи в обе стороны на пятьдесят метров. Заминировав позиции слева и справа, группа Жени заняла круговую оборону. Мощная сеть окопов и блиндажей простиралась на полтора километра в длину, вдоль посадки. Блиндажи были соединены между собой винтажными полевыми телефонами 1953 года с надписью «Made in England». Они были громоздкими и бесполезными. Под видом военной и гуманитарной помощи Украине сливали весь шлак с натовских складов.
Когда они общались после этого с другими бойцами, те смотрели на них, как на профессионалов, которые уже побывали в деле. Взяв с собой патроны, гранаты и «морковки» для гранатомета, они собрались уходить. От наших обычных пайков они отказались и взяли с собой только воду.
– Командир, там целый склад этой украинской хавки. Китай можно прокормить! Все иностранное – как будто у украинцев своего ничего нет.
– Молодцы они. Нашли лохов и доят Европу и Штаты, как коров, – стал шутить боец.
– Тут еще не ясно, кто кого доит. Они им сейчас сольют хавку просроченную и устаревшее оружие, как бусы папуасам. Расскажут о свободе и райских кущах. А после оберут до нитки, как это делали англосаксы во все времена во всех уголках мира: от Австралии до обеих Америк, от Африки до Океании. Одни маори новозеландские оказались умными, а всех остальных раздели и обобрали до нитки, – провел я им небольшую политинформацию о колониальной политике европейцев и американцев.
– Ну, да. Раньше, когда старые урки в побег шли, то «консерву» с собой брали: выбирали из заключенных бычка побольше и помясистее и рассказывали ему гладко про свободу и воровские понятия. А он и рад в побег дернуть, – вмешался один из смоленских в разговор. – А после его резали и кушали в дороге, чтобы с голодухи не помереть. Вот и Украина эта типа «консервы».
– Тут еще слышь, командир, мысль есть одна, как базар шифрануть, чтобы в эфире не палиться.
– Какая?
Когда-то в Российской Империи, в славном городе Одессе, среди криминального элемента появился специфический засекреченный воровской жаргон – феня. Этот язык, наполовину состоящий из слов на идише и иврите, помогал местным бандитам, ворам и налетчикам свободно переговариваться и не палиться перед невхожими в криминальный мир людьми и полицией. Это шифрование посланий помогало планировать и осуществлять криминальную деятельность, не боясь «шухера» и «кипиша». Язык благодаря огромному количеству отсидевших в тюрьмах и лагерях во время сталинских репрессий граждан плотно вошел в повседневный обиход и лексику русского языка. Большинство моих бойцов, выросших в обычных рабочих районах и прошедших тюремную школу, свободно «ботали по фене». Они предложили шифровать информацию и использовать закодированный язык. С той поры мы стали называть наши эфиры по рации: «Прогноз погоды». «Погодой» мы называли обстановку. А «Осадками» стали называть контакт с противником.
Все трофеи – гаджеты погибших украинских бойцов, документы, оружие и медицину – я аккуратно упаковал и отправил в штаб. В штабе был отдел внутренней разведки и службы безопасности, который занимался сбором и обработкой всех поступающих разведданных от штурмовых подразделений. Здесь велся учет того, с кем мы воюем, какого рода оружие они используют – и многих других деталей, из которых могла сложиться общая картина, которая помогла бы нам выиграть и снизить потери.
– Командир, там «Калф» и «Сверкан» вернулись, – доложил мне Рома.
Я кивнул ему, чтобы он завел их в блиндаж. «Калф» выглядел испуганным и растерянным, а «Сверкан» не смотрел мне в глаза.
– Оружие нашли?
– Там пизда, командир… – «Калф» опять заладил свою песню, – Там пизда, командир…
«Сверкан» посмотрел на меня и пожал плечами.
– Что с тобой? – спросил я.
«Калф» смотрел на меня взглядом, который бывает у солдат, получивших сильную психологическую травму.
– Давно он так?
«Сверкан» кивнул, подтверждая, что «Калиф» съехал с катушек. Я вызвал командира и доложил, что боец нуждается в помощи психиатра. Командир разрешил отправить его в тыл, чтобы решить, что с ним делать.
Психика некоторых людей не выдерживает ежесекундной смертельной опасности на передке. Человек может быть наделен огромной физической силой, иметь прекрасную подготовку в лучших воинских подразделениях, но, попав в первый бой, получает сильнейший травматический шок.
