Со временем увлечение перешло в страсть. Пламя свечи, раздутое проницательным родителем, зажгло в молодом человеке хворост тщеславия: в груди вспыхнул пожар. Сэр Генри с отличием закончил академию, мечтая об одном — чтобы новое поколение изучало курс по учебнику Блэквуда.
Согласно теории, снаряды должны падать на врага не в строго отведенные часы, как предписывает каноническая наука, а в разные периоды времени. Так противник лишится сна и покоя, утратит силы задолго до сражения.
Если эту, не самую догматическую мысль, начальники штабов со скрипом, но принимали, то вторую часть теории рубили на корню. Где видано, чтобы пушки работали не залпом, а палили, когда им заблагорассудится. Да ещё по конкретной цели!
Сэр Генри свято верил: в некоторых случаях оружие массового поражения может и должно становиться точным. В руках опытного хирурга и щепка — скальпель.
Затею снайперской артиллерии полковник Блэквуд желал воплотить на фронтах столь кстати разгоревшейся войны.
А как прикажете обойтись без одобрения адъютанта маршала Сомерсета? Джон Маккензи по прозвищу «Красный барон» — его единственный союзник и, волей судьбы, главный враг.
Вот он. Сидит напротив, молчит. Заговорить первым немыслимо. Полковник стиснул от бессилия кулаки.
Чтобы продемонстрировать нетерпение, полковник стал медленно, с тщанием расчесывать жидкие волосы, будто в этом имелся смысл, затем убрал черепаховый гребень и низко, до самых бровей надвинул треуголку.
Странно, что полковника вызвали на беседу (хотя подобное времяпрепровождение можно так назвать разве что из вежливости) лишь сейчас?
Должно быть, что-то стряслось. Что-то серьёзное, коль скоро им заинтересовался всесильный помощник маршала и по совместительству глава Британской разведки.
Загадка.
Единственное, что не оставляло сомнений — если Блэквуд оплошает, не видать ему славы как собственных ушей. Студенты не вспомнят бравого имени, и даже покойный отец, пребывая в фамильном склепе, перевернется, не желая быть свидетелем позора.
Впрочем, шанс ещё есть. Надежда, вопреки общепринятому мнению, не умирает. Ни первой, ни последней. Лишённая позитивного подкрепления, она теряет романтический флёр, превращается в терпение — сочетание боли и твёрдой решимости.
Полковник поднял взгляд.
В нескольких футах виднелась продолговатая фигура: Красный барон покачивал ногой в лаковом штиблете. После бесконечного часа неподвижности он, должно быть, тоже окоченел, или нет? Чёртов истукан! Барон, непонятно с какого рожна получивший прозвище «Красный», не носил мундира. Он был одет во всё чёрное. Белый ворот сорочки да манжеты несколько оживляли его траурный вид.
— Вы знали, дорогой сэр Генри, что чай, выпитый в Гималаях, отличается от той же марки, заваренной в Лондоне или, скажем, в Милане? Настало время испробовать, каков он на вкус здесь, в краю медведей. Я называю это «путешествием в чашку»! Оттенки культуры и быта скрываются на кончике языка. Удивительно, не правда ли?
— Извините, барон, я в этом не разбираюсь, — пожал плечами Блэквуд. — Позвольте вам кое-что продемонстрировать…
— Не терпится перейти от теории к практике, старина? Понимаю. Нет ничего хуже, чем рычать, не имея возможности укусить, — на лице адъютанта проступила тень улыбки. — Наслышан о вашей теории, поэтому обойдемся без интродукций. У меня довольно фактов, чтобы принять решение. Но прежде, чем озвучить его, я желал с вами познакомиться. Глянуть, какого полёта птица.
Полковник ощутил, как что-то сломалось в груди. Словно фарфоровый солдатик, брошенный об стену капризным ребёнком, его мечты рассыпались в прах.
Блэквуд стиснул кулаки.
Что делать? Прикинуться агнцем Божьим или проявить непреклонную волю?
Пока крутил эту мысль, рассудком завладели эмоции. Да как он смеет! Эх, пропадать, так с музыкой...
— Я слыхал, барон, будто у русских принято говорить: «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать!» С помощью сего устройства мы сможем одним выстрелом поразить любую цель.
С этими словами он встал и дёрнул парусиновый тент. Под ним оказался огромный телескоп на треноге. Хромированная труба достигала трех футов и оканчивалась сложной системой линз в латунной оправе.
— Вы и впрямь полагаете, что фольклор уместен в качестве аргументов? — голубые глаза уставились на полковника с ленивым любопытством. — Давно ли в лондонских салонах завели моду на всё русское? Подумать только, полковники королевской армии позволяют себе цитировать врага! Видно, я отстал от жизни.
Сэр Генри упрямо вздёрнул подбородок:
— Вижу, вы уже всё решили, сэр, и наша встреча — не что иное, как уютное чаепитие на планере. Жаль! Маршал Сомерсет сообщил мне, что будет наблюдать за показной стрельбой вон с той колокольни. Прикажете ещё чаю?
Вопреки ожиданию, Красный Барон лично наполнил кружку собеседника и… улыбнулся. Столь обезоруживающе, что Блэквуд почти поверил в его искренность.
— Коль скоро вы всё распланировали — не станем разочаровывать господина маршала. Однако, чтобы наше, с позволения сказать, цирковое представление приличествовало статусу английского джентльмена, предлагаю пари. Вы уничтожите цель по моему выбору. Скажем… Хм… Как насчёт того блиндажа на дальнем рубеже?
Полковник поднял брови. Фрагменты мозаики сложились воедино.
Он займётся конкретной целью, только сегодня объявившейся в стане врага. Всё должно быть естественно, чтобы, сделав дело, без зазрения совести сослаться на случайный артиллерийский залп и — чем чёрт не шутит? — остаться чистеньким перед собственным начальством. Если стрелять из штуцера или посылать диверсантов, разыграется целая битва, сбежится половина русской армии, и тогда — пиши пропало. Враг догадается, что среди них информатор (а как ещё Маккензи узнал, когда и куда бить?). Надо действовать точно и безошибочно, чтоб русские ничего не заподозрили. Или, как выражался отец, «хлоп! — и дело в шляпе. Всё чинно-прилично!»
Генри Блэквуд отмахнулся от слуги, сунувшегося было с подносом сэндвичей. Пальцы сорвали треуголку.
Вот зачем он понадобился Красному Барону! Вот почему этот пройдоха не удивился участию маршала!.. Он-то, дурак, полагал, будто, уговорив Сомерсета понаблюдать за ювелирной стрельбой из пушки, ставит Маккензи в тупик. А маршал с самого начала играл по правилам своего помощника. Теперь ясно, кто истинный дирижёр.
Вдруг линза телескопа подпрыгнула, словно задремавший кот, которому наступили на хвост, зацепила кружку в руках полковника и, выбив её, отбросила прочь, оставив на скатерти пятна и осколки. Раструб телескопа задрался в небо, скрипя и крутясь вокруг собственной оси.
Вот это выстрел! Кто бы мог подумать, что среди русских найдутся такие мастера?..
Красный барон покачал головой и чуть отодвинулся, чтобы струйка разлитого чая не стекла ему на брюки.
— Любопытный поворот. Похоже, пари отменяется, полковник. К счастью, благородные люди могут признать, фиаско, выразить по этому поводу сожаление и успокоиться.
В руках сэра Генри вспыхнул фитиль.
— Мне не нужен телескоп, барон. Я помню координаты противника наизусть. Говорите, блиндаж на дальнем рубеже. Та-а-ак… деление пятнадцать… Готово!
Блэквуд приподнял казённую часть кулеврины и вдавил фитиль в запальное отверстие.
Глава восьмая. Поцелуй селитры
Январь 1855 года. Севастополь. Передовая.
— Мишель, что вы творите? — процедил Некрасов, обернувшись. Его ладонь непроизвольно легла на рукоять сабли. — На что вам штуцер?
— Утиная охота! — хохотнул адъютант, делая вид, будто не замечает тревогу майора.
— Какая к чёрту охота?! — Некрасов шагнул вперёд, его голос потрескивал, как хворост в костре. Околыш фуражки взмок от пота.
— Какая-какая... обыкновенная! Пиф-паф, — ухмыляясь, Мишель протянул оружие графу Бестужеву-Рюмину. — Пожалуйте, ваше сиятельство, сюда — на охотничий номер. Да-да, к амбразурке. Вот так-с. Видите там, у англичан, что-то бликует? Это, изволите ли знать, полевой телескоп. Для корректировки артиллерии. Ну что, граф, покажем любителям ростбифа, кто здесь мужчина с ружьём, а кто пустобрёх?
Прежде чем майор Некрасов успел вмешаться, Мишель с такой решимостью сунул винтовку в руки графа, что тот принужден был отступить на два шага и сомкнуть пальцы на ореховом цевье.
Некрасову почудилось, что на утомлённом жизнью лице графа мелькнула лукавая улыбка.
— Ты, Саш, словно Давид, одним выстрелом взбудоражишь весь английский лагерь, — Гуров с притворным восхищением взглянул на петербуржца. — Совершишь прямо-таки библейский подвиг!..
— Не только совершу,—заявил Бестужев, выпятив грудь, — но, что в тысячу раз важнее, воспою его…
Он картинно поправил манжету.
Некрасов скрипнул зубами, в Мишеля впился яростный взгляд. В сравнении с ним штык турецкого зуава мог показаться детской игрушкой.
Ай да Гуров, ай да сукин сын! Бросил зерна в плодородную почву…
Не нужно быть гением, чтобы прочитать мысли на лице графа. Никто на всём белом свете, включая полковника Хрусталёва, Тотлебена и самого государя-императора, не имеет права насмехаться над его стремлением войти в историю. Сиятельство готов на любой риск. Невзирая на последствия! А действительно, что с того, если британская батарея даст ответный залп… Какой пустяк! Граф выстрелит, даже если для этого придётся спровоцировать вражеский огонь на весь Севастополь.
В наступившей тишине Некрасов отчётливо слышал собственное дыхание. Теснота блиндажа навалилась на него с новой силой. В голове гремел набат.
Здесь небезопасно!
Здесь небезопасно!
Словно в подтверждение этой мысли, взгляд майора нашёл пулевое отверстие, на которое пять минут назад указал Уткин. Рядом, если как следует приглядеться, кто-то гвоздём вывел: «На златом крыльце сидели царь, царевич, король, королевич…». Буквы были неровными и какими-то мелкими. Детскими, что ли?
Некрасова замутило.
Очевидно, кто-то из офицеров, коротая в блиндаже минуты обстрела, превратил одно из несущих брёвен в школьную доску. Тщетная попытка очутиться дома. Иллюзия мира…
Уткин чиркнул серником, закурил. Он передвинулся так, чтобы заслонить собой считалочку. Некрасов невольно улыбнулся. Ясно. Автор защищает творение, словно цесарка птенцов.
— Послушайте, граф, — сказал Виталий Сергеевич, взяв себя в руки. — Вы серьёзно хотите стрелять? Бросьте. К лицу ли вам?
— Почему нет, дорогой Виталь?
Некрасов осторожно пошёл в атаку. Нужно бить поэта оружием хитрована Мишеля.
— Здесь всякий знает, что снайперский огонь — дело недостойное джентльмена. Тем более, когда речь идёт о столь сиятельной и утончённой особе…
Бестужев-Рюмин махнул рукой, не отрываясь от штуцера. Ответил как бы нехотя, но краем глаза внимательно следил, произведёт ли сказанное эффект:
— Честь офицера — миф. Здесь выживают крысы. Не бритт, не галл, я — скиф. Себе воздвигли мы пустые парадисы…
Виталий Сергеевич утратил остатки самообладания. Любимые строки отца. Господи! Наждачная бумага по голому телу и та не причинила бы столько боли.
Метнув взгляд на Уткина (дескать, будьте очевидцем), майор по-бычьи наклонил голову и вцепился в ружьё. Коль нельзя достучаться до гласа рассудка, следует применить иные меры. Что будет дальше — плевать! Главное — уберечь одного осла от козней другого.
Граф оказался ловчее.
Он легко выкрутил кисть Некрасова и дёрнул оружие на себя. По глиняному полу покатилась пустая бутылка шампанского.
— Что вы себе позволяете, господин писарь!
На щеках и шее Некрасова вспыхнули пятна.
— О! Самую малость… Я лишь следую регламенту безопасности. Не хочу, чтобы вы, ваше сиятельство, сложили здесь свою поэтическую голову. А заодно наши, куда более прозаические.
— Полно, братец, — поморщился Мишель, водрузив ладонь на плечо друга. — Сейчас Сашка влупит один маленький заряд в проклятый английский телескоп, и станем пить «Вдову Клико». У меня в запасе ещё одна бутылка. Ну? Давайте прямо из горлышка… за грядущие медали и ордена! Вот только ослепим их и без того слепое начальство… Держите, граф.
— Оставь, Мишель, пей сам, — голос Бестужева-Рюмина звенел булатом. — И, ради Бога, не вмешивайся. Я разберусь.
Уткин тоже отмахнулся от бутылки с неуместно вычурной этикеткой, скрежетнул зубами. Что за безобразная сцена! Он выудил из кисета новую порцию табака.
Гуров так и застыл с пробкой в руке. Граф медленно повернулся.
— Все эти ваши уставы, регламенты... Разве они не душат в нас человека? Вы, Некрасов, боитесь жизни. Посмотрите правде в глаза.
— Очень может быть, — согласился Виталий Сергеевич. — Так вы не откажетесь от своего намерения?
— Нет.
— Прекрасно. Валяйте. Но имейте в виду, я вынужден буду доложить обо всём полковнику Хрусталёву. Штабс-ротмистр, прошу предоставить реляцию также и вас.
Уткин не ответил. Он смотрел в амбразуру и всё больше хмурился. Проклятый телескоп уделял их блиндажу слишком много внимания. В воздухе пахло грозой.
Бестужев-Рюмин вскинул тонкую бровь. Его пальцы добела сжались на штуцере.
— Как угодно, майор. Ваше право. Однако позвольте и мне воспользоваться своим. Я пришлю вам секундантов.
Поклонившись, Некрасов упрямо щёлкнул каблуками. Вперёд, мол, не стесняйтесь.
Мишель, как ни в чём не бывало, протянул ладонь к штуцеру.
— Дай заряжу, Саш. Смотри, какая красота: пуля тамизье. Не слыхал-с? Мощнейшая и точнейшая штука. Вот так! А теперь стреляй. Покажи, что мы, русские, тоже цивилизованная нация. Пользуемся передовыми технологиями, а не березовыми дубинами.
— Господа, как закончите — следуйте за мной в траншею, — сказал Некрасов и повернулся было к выходу, но Уткин удержал его за локоть. Голос штабс-ротмистра перешел в сдавленный шёпот:
— Ваше благородие, если начнётся — бегите. Саблю подхватите за ножны возле гарды. Многим жизнь спасло.
Эта сцена многократно возникала в памяти Виталия Сергеевича, и всякий раз он ловил себя на мысли: что заставило его вздрогнуть — выстрел штуцера или нежданный, полный отчаяния совет?
Много лет спустя, коротая долгие ночи, он так и не нашёл ответ на этот вопрос. Несомненно, война — это бесконечный лабиринт, где каждый поворот кажется знакомым, но, вопреки замыслу инженера-творца, приводит не к выходу, а к новым ранам: тела — от пуль, души — от выбора, который не оставляет места прежнему «я».
Гуров и Бестужев-Рюмин выкатились из блиндажа, словно гимназисты, постучавшиеся в кабинет директора и давшие дёру… На лицах улыбки, глаза блестят. Видно, озорство удалось, и телескоп на английских позициях приказал долго жить.
Граф шагнул к Некрасову, протянул едва початую бутылку «Вдовы Клико». За его спиной Мишель с довольным видом перезаряжал штуцер, нарезное дуло курилось дымком. Кажется, петербуржец сказал что-то примирительное, но слов было не разобрать.
В ушах нарастал до боли знакомый свист. Артиллерийский залп…
— Граф! В укрытие! — проревел Виталий Сергеевич, и в его глазах промелькнуло нечто такое, что заставило поэта ужаснуться. — Граф, скорее… — А в следующее мгновение мир раскололся на до и после.
В момент взрыва Некрасов почувствовал на лице обжигающий ураган, горячие брызги с терпким, едва уловимым ароматом груши. Что это, чёрт возьми? Кровь? Нет… Шампанское. В конце концов, так ли различается взрыв снаряда и праздничной бутылки? И то, и другое приносит забвение.
Придя в сознание, Виталий Сергеевич понял, что сидит, привалившись спиной к земляному валу траншеи.
В лицо озабоченно заглядывал Мишель. Кажется, почти не пострадавший — если не считать земли в волосах и опаленных усов.
— Фух, братец, напугал. Я уж думал, ангелы перевели тебя в небесный эскадрон. Жив? Руки-ноги целы?..
