Ему было тошно и смутно. Галя его тоже любит – это ясно. И это у нее не игра. И она смелее его. Почему это так? Цинично треплешься с ребятами на эту тему, а любовь налетает, как поезд в кино. Почему ему страшно? Ведь он прекрасно знает, что это нестрашно. Любовь – это… Любовь – это… Что он знает о любви?
Любовь! Что знает о тебе семнадцатилетний юноша из «приличной» семьи? О, он знает вполне достаточно. Соответствующие беседы и даже диспуты он посещал. Кроме того, ему вот уже больше года разрешается посещать кое-какие фильмы. Впрочем, он и до шестнадцати их посещал.
Он знает, как это бывает. Люди строят гидростанцию, и вдруг Он говорит: «Я люблю». А Она кричит: «Не надо!» или «А ты хорошо все обдумал?». А потом они бегают по набережной и все пытаются поцеловаться. Или сидят на берегу над гидростанцией, а сводный хор и оркестр главного управления по производству фильмов (дирижер – Гамбург) наяривают в заоблачных далях. И вот зал цепенеет: Он снимает с себя пиджак и накидывает его на плечи любимой. Наплыв.
О, семнадцатилетний юноша, особенно если он начитанный юноша, очень много знает о любви! Он знает, что раньше из-за любви принимали яд и взрывали замки, сидели в темницах, проигрывались в карты, шли через горы, моря и льды и погибали, погибали… Сейчас, конечно, всё не так. Сейчас хор и гидростанция внизу.
Что он знает о любви? Массу, множество разных сведений. Любовь – это. Любовь – это. Любовь – это фонтан, думает он.
Галя оделась и идет, медленно вытаскивая ноги из песка. Димка смотрит на нее. Ему тошно и смутно. Он счастлив. Пусть эти дети ловят свою дурацкую рыбу. К нему идет любовь.
В лесу было душно. Сосны истекали смолой. Галя и Димка медленно брели, раздвигая кусты и заросли многоэтажного папоротника. Июль навалился душным пузом на этот маленький лес. Трудно было идти, трудно разговаривать и просто невозможно молчать.
– Божья коровка, улети на небо, там твои детки кушают котлетки.
Одно неосторожное движение, и весь этот лес может зазвенеть. Курить нельзя: вспыхнет смола.
– Божья коровка, улети на небо, там твои детки кушают котлетки.
Божья коровка приподняла пластмассовые крылышки и стартовала с Галиной ладони вверх. Голубым тоннелем она полетела к солнцу.
– Что?! – закричала Галя. – Что, что, что?!
Она подняла лицо и руки вверх и закружилась.
Она кружилась, а папоротники закручивались вокруг ее ног, пока она не упала.
– Ой!
Димка ринулся в папоротники, поднял Галю и стал ее целовать.
– Дурак! – сказала она и обняла его за шею.
Кто-то совсем близко закричал по-эстонски, и женский голос ответил по-эстонски, и с пляжа донесся целый аккорд эстонской речи. Эстония шумела вокруг Гали и Димки, и им было хорошо в ее кругу, они стояли и целовались.
Но вот появились велосипеды. Это уже совсем лишнее.
– Бежим!
Лес гремел, словно увешанный консервными банками, и слепил глаза огненными каплями смолы.
Галя и Димка бежали все быстрей и быстрей. Они выскочили из леса и помчались к ресторану. Им страшно хотелось есть.
– Эти божьи коровки похожи на маленькие автомобили.
– Автомобиль будущего ползает и летает.
– Давай полетим куда-нибудь!
– В нашем автомобиле?
– Ну да.
– Шикарно!
– Ты меня любишь? Да. А ты меня? Да. Ну, так иди ко мне. Подожди, кто-то идет. Проклятие!
– А тебе нравится Таллин?
– Я его люблю.
– Хорошо, что мы здесь, правда?
– Очень хорошо.
– Завтра пойдем в «Весну»?
– Вдвоем?
– Ага.
– Блеск!
– Ты меня любишь? Да. А ты меня? Да. Ну, так иди ко мне. Подожди, кто-то идет. Проклятие!
– Мы ведь все-таки поедем дальше?
– Конечно, через пару недель.
– Товарищ командир!
– Ладно тебе.
– В Ленинград. Здорово как!
– Сначала поработаем в колхозе.
– Ты меня любишь? Да. А ты меня? Ну, так иди ко мне. Подожди, кто-то идет. Проклятие!
– Ты бы хотел играть со мной в одном спектакле?
– Ну еще бы!
– Кого бы ты хотел играть?
– Разве ты не знаешь кого!
– И я бы хотела играть с тобой.
– Ты меня любишь? Да. А ты меня? Подожди…
– Тере.
– Тере!
– ? – спросил встречный.
– Не понимаю.
– Не скажете ли, который время?
– Девять часов тридцать минут.
Наконец они оторвались друг от друга. Внешняя среда ходила вокруг тяжелыми волнами. Димка с силой провел ладонью по лицу и уставился на Галю. Она сидела, прислонившись к сосне.
– Знаешь, Галка, любовь должна быть свободной! – выпалил Димка.
– То есть? – Она смотрела на него круглыми невидящими глазами.
– Современная любовь должна быть свободной. Если мне понравится другая девчонка…
– Я тебе дам! – крикнула Галя и замахнулась на него.
– И если тебе другой…
– Этого не будет, – прошептала она.
«Монастырь Св. Бригитты – памятник архитектуры XVI века. Находится под охраной государства».
Пятьсот лет назад здесь сгорела крыша и все внутри. Оконные рамы и двери были разбиты каменными ядрами. Остались только стены, четырехугольник огромных стен, сложенных из плохо обтесанных валунов.
Галя и Димка шли по тропинке, проложенной туристами внутри четырехугольника. Готические окна снизу доверху рассекали стены. Полосы лунного света – и кромешная тьма. Звезды над головой – и тишина. Только камешки откатываются из-под ног. Гале стало страшновато, она взяла Димку за руку.
– Ты довольна, что мы здесь? – спросил Димка.
– Да, – шепнула она.
– Почему ты говоришь шепотом?
– Я боюсь, что они нас услышат.
– Кто?
– Монахини, и монахи, и сам настоятель, и рыцари, погибшие у стен, и пушкари…
– И звонари, и алебардисты, – продолжал Димка, – и старая Агата.
– Кто-о? – Галины глаза стали круглыми.
– Да старая черная Агата, – скороговоркой пояснил Димка и дальше таинственно: – Видишь, ходит она со связкой ключей? Рыжебородый Мартин, конюх магистра, говорил мне, что она помнит всех людей, замурованных в этих стенах.
– Ой, ой! – застонала Галя.
– Агата! – крикнул Димка.
– Ата! – рявкнула из угла старая Агата и гостеприимно обнажила желтую пасть.
– Ой! – закричала Галка и прижалась к Димкиному плечу.
– Пойдем. – Димка обнял ее за плечи и повел к выходу, под низкую арку. Там внизу сквозь ветви деревьев отсвечивала под луной, словно полированная, речушка Пирита. – Не бойся ты этих призраков! Пока ты мечтала о шекспировских спектаклях в этих стенах, я договорился со всей кодлой. Они нам не будут мешать. Нам никто не посмеет помешать.
– А туристы? Тут все окрестности кишат ими.
– Даже они.
Зарево Таллина на юго-западе, и черно-лиловая туча над ним. И все это рассекает силуэт мачт полузатопленного барка в устье реки. Галя и Димка, прижавшись друг к другу, лежат на песке. Димка давно забыл о страхе, томившем его в начале этого дня. Он пропал после первого же поцелуя. Он чувствует Галино тепло и видит ее всю. Она уже стала частью его самого. Вот она закрыла глаза. Спит. Димка встал, закурил и посмотрел на спящую Галю. Она лежала на боку, чуть согнув колени и вытянув вперед руки, словно и во сне искала его. Губы ее шевелились, словно и во сне шептали ему…
С сигаретой во рту Димка бешено полетел к морю. Вбежал по колено и, вытянув руки, упал вперед. Пошел на четвереньках по дну, потом поплыл, а когда снова встал на ноги, было по грудь. Повернулся к берегу. Галино тело темнело на песке. Димка поплыл обратно, потом побежал по мелководью, выскочил на берег.
Галя спокойно спала и уже не шевелила губами. Он достал из сумки новую сигарету. Мокрые штаны и рубашка прилипли к телу. Он стал мерзнуть. Это было прекрасно. Это было то, что нужно. Словно вытащил свою радость со дна моря.
Я хотел бы здесь насовсем остаться, у берега этого моря. С Галей, конечно.
Здесь все есть, что нам нужно на ближайшее тысячелетие. Что нам нужно еще?
Каждый вечер мы будем вместе купаться и заплывать за боны. А после лежать, обнявшись, и слушать море.
И видеть зарево Таллина.
И нюхать полоску гадости, что останется на берегу после отлива. И целоваться.
Без конца, без конца, без конца целоваться.
Кто помешать нам посмеет?
Некому нам мешать.
Может быть, призраки старые, ключницы и монахини?
С ними в контакт я вошел и мирно договорился. Автобусы, что ли, нам помешают? Не помешают. С ревом проносятся где-то вдали за лесом.
Война, что ли, нам помешает?
