– Де! – летела она к нам распахнутой, с шапкой в руках. Девочка излучала такую жизненную энергию, что даже искрящийся снег на её фоне казался блёклым и тусклым.
Старик умело запахнул шубку, нахлобучил шапку по самые щелки глаз да и отправил Иго в деревню. Но перед калиткой окликнул и строго напомнил:
– Сегодня крайний день. Ты девочка умная. Не подведи нас. Теперь и Котя – наша семья.
То ли кивнула Иго, то ли шапку поправила – не понять. Через минуту её уже и на горизонте-то видно не было.
– Ей сто лет?! – не уловил я.
– Ей всего три, – просиял однозубо дед и невесело вздохнул. – Я те всё расскажу. Но по порядку. Ты, главное, коли, малец, коли дрова-то. И слушай повнимательней.
Таких, как Иго, преследовали во все времена. Детей, появившихся на свет с явными чертами сущностей. Полукровок. Выродков. Если их не убивали суеверные крестьяне, то до них добиралась какая бы то ни было церковь или светская власть. И даже если такому ребёнку удавалось избежать гнева обычных людей, ему грозила смерть от рук соплеменников собственных родителей, а то и их самих. Существование выродков – угроза всему, угроза Извечной Игре. Может, потому, что их сверхъестественные способности видны даже спящим… Одни твердили, что есть некое пророчество, другие ненавидели выродков за «противное природе смешение», третьи уничтожали их от неизбывного человеческого страха неизвестности. Так было всегда, во все времена. И этот постулат соблюдался даже не на уровне родов. Он был един для всех культур.
– А кто она? Что за сущность в ней выродилась?
– В Иришке-то?.. – дед редко называл её по имени, когда её самой рядом не было. – Не поверишь…
Я ждал чего-то ошеломительного, и хитрый прищур под густыми белыми бровями только усиливал интерес. Но ответ превзошёл все ожидания:
– А не знаю я.
Колун застрял в очередной чурке. Я выпрямился, выдохнул, стерев таки проступивший пот. Присмотрелся – вроде не издевается.
– Разве можешь ты – и не знать этого?
– Ты не замете, что я узник собственного дома? – дед немного рассердился, но тут же успокоился. – Я многое забывать стал, Котя… Без остального рода какой из меня… эх… Иногда мне чудитси, что Иго была со мною с самого начала… – он опять глядел в снег и наглаживал бороду. – Сто лет назад я пошёл против Извечной Игры и подставе под удар свой род. Я встал на защиту своей дочери, и тем убил остальных. Всех, кто не согласился меня покинуть.
– Твоя дочь…
– Была выродком, – дед глянул вдаль, поверх приземистых домов в пышных снеговых шапках. – Её мать пришла из Азии, была сильна и красива, как… – он вдруг повернулся ко мне. – Ты любил Елену? Тогда ты пойме, насколько была красива моя Нонго. И дочь наша была красива. Я-то знал, что она красива, Котя!.. Но объяснить это людям не суме!.. Мы не выстояли… Я… остался один.
– И поэтому ты приютил Иго.
Дед кивнул. Несмело, как бы даже сомневаясь в чём-то…
– Внутри моей усадьбы меня не увиде никто. В целом мире не увиде. Домовой, мой старый друже, скрывает меня от любого взора, даже самого острого, пока я здесь. Я долго ждал, Котенька. Её ждал, – дед кивнул в сторону деревни, откуда морозный воздух доносил такие отчётливые визги и крики, словно дети играли прямо тут, под тыном. – Тебя ждал. Я дождался, понимаешь?.. Я теперь не один. Теперь може и… пожить ещё.
Он достал перемотанный изолентой смартфон и уткнулся в него, а я больше не заговаривал. Что-что, а боль где-то под сердцем, когда и не вдохнуть толком, долгое время была моей собутыльницей… Я его понимал, поэтому просто колол дрова и продумывал план дальнейших действий.
Дети кубарем скатились с горы, визжа и улюлюкая. Как ни пытался я, а разглядеть среди них Иго не получалось. Она бегала так же, как и другие дети. Тоже кричала и смеялась. Неслась наверх, чтобы опять скатиться, и спотыкалась, как и они, ныряя горячим лицом белый снег. Была в такой же шапке по самые глаза и заиндевелом шарфе во всё лицо. Иго, выродок, ничем не отличалась от обычных человеческих детей…
– Сегодня она ляже спать, – дед оторвался от своей отдушины в синей изоленте. – И мне страшно, Котя.
– Почему?
– А как будто всё это уже было. Понимае? – он посмотрел куда-то сквозь меня. – Не так даже сказал… Как будто в прошлый раз всё так и было! Я боюсь её взросления, малец. Пока она маленькая, я шапку ей надел да по попе дал – чтоб не снимала. Поди, дай ей по попе, когда она вырастет. Другие дети легко её забывае. Каждый раз, когда она ложиться спать, друзья её забывае, и это хорошо, Котенька. Она просыпается на три-четыре года старше, и снова знакомится, но уже со старшими братьями-сёстрами тех, с кем с горки недавно каталася. Потом будут ещё старше дети. После и не дети вовсе. А потом… Я не хочу потерять Иго, как потерял свою…
Он пожевал недосказанное и сплюнул. Черты лица погрубели, морщины стали почти чёрными, старчески нависшие веки мелко задрожали. Сосны вдруг ожили и испуганно зашептались, где-то у реки раздался громкий треск старой, отжившей своё ветлы. Китайский смартфон в морщинистых руках деда только и успел жалобно пискнуть – хрустнул и потух.
– Ну вот… Котя, там, в Азии-то, може, купишь старику новый? – вымученно улыбнулся дед, и я кивнул. – Вот и ладненько. Пока Иго играе, мы о деле поговорим, чаю попьём. Тебе понравился чай? Сам собирал. Ещё когда мог.
Мне предстояло изучать окружающую действительность заново. Это всегда сложнее, чем просто познавать мир, ведь нужно выкорчевать старые убеждения и наложить на кровоточащие раны сознания пластыри новой истины, которые оно порой наотрез отказывается принимать. Всё это совершенно точно не была никакая не компьютерная симуляция, реальность наша была вполне реальной. И слова деда тому служили отличным подтверждением.
– Начнём? – едва мы оказались в тепле и уселись за стол, спросил я.
– Ты на меня особо-то не надейся, малец, – смачно, на всю гостиную, отхлебнул чаю дед. – Я старый. Я забываю многое. Да и не забывал бы – время не моё уже.
– Хочешь сказать, что в твоё время не было никаких «рангов» и «ступеней»?
– Не-а, – мотнул белой головой дед. – На то Игра и Извечная, малец, что она изменчива. Она велась, когда люди камнями ещё бросались. Велась, когда в дело пошёл порох. Ядрёная мощь у людей, – он потряс треснувшим смартфоном, как проповедник Библией, – появилась, а она никуда не делась. Она всё переживе, малец. Меня. Тебя. Таланты и шкалы всякие в твоём храме – не предел. Скоро и храма-то, наверное, не буде никакого в головах ловчих!
– А что будет вместо него?
– Не знаю. Точно знаю одно: никуда не денется только кромешное истребление друг дружки…
Как-то холодно стало от этих слов деда, но я не унимался:
– А кто её ведёт-то? Кто за всем стоит? Кому нужно уничтожение одной культуры другими?
Он посмотрел на меня, как на дитя неразумное. Мол, ну говорил же: не надейся особо. Я терпеливо выдохнул. Так вот запросто принять новые элементы действительности не получалось: мозг протестовал, брыкался.
– Я своё отвоевал уже. Систему одолеть попытался. Её, как видишь, не поломать. Може, ты?..
– Може и я… – не зло передразнил я, и мы ещё долго молча наслаждались удивительно вкусным настоем трав, который дед упорно именовал «чаем».
Лихо дремало всегда. Оцепенение – вот то слово, которое приходит на ум при виде этой сущности. Никогда бы не подумал, что в славянской мифологии может быть настолько жуткое чудище. С другой стороны, кто её знает, славянскую-то мифологию?.. Похождения разудалого греческого полубога по телевизору да стилизованная под Египет фантастика – это да, подобного добра ещё в детстве хватало.
Лихо тоже было первой ступени. Класс обычный, по природе – дух мщения. Но если у нхакала столбец роста был заполнен на треть, то у одноглазого он пустовал. Ничего, это ненадолго.
Экран под его постаментом утверждал, что с талантом первой ступени у лиха мне даже повезло. Потому как не всякий мог оказаться у него в отмеченных, как у нхакала. Это должен быть человек, по своей воле совершивший убийство, иначе лихо и глазом не моргнёт. А лысый совершил не простое убийство, а тройное. Ведь если вдуматься, он и меня убил тем вечером…
Лысый перешёл к лиху «по наследству», и дед предупредил, что с этим могут быть некоторые проблемы. Мол, не делается так вообще-то. Лихо само должно бы видеть человека, которого ей в отмеченные вносят, но иногда, особенно когда за дело берётся патриарх, работает и так.
Суть отрицательной стороны лиха заключалась в том, что во время стычки с отмеченным, помимо придания неимоверной силы и ловкости против него, оно напрочь отключит у меня инстинкт самосохранения. За лысым я в прямом смысле в огонь пойду. Что ж, не так уж и плохо. Наверное…
Мой храм постоянно менялся. И дело было даже не в том, что «небо» теперь сияло, будто живое. Постаментов стало два. И, как глумление над реальностью, в половину дальней стены красовалась надпись: «ранг ловчего второй». Дед доходчиво объяснил, что с этого момента я могу использовать таланты двух сущностей одновременно. Для чего, правда, следовало ещё изловить ту самую вторую сущность.
– Что-то буде меняться постоянно, Котенька. Храм ещё долго буде надстраиваться. Род-то наш почти сгинул, вот и… вот. Привыкнешь.
Голос его звучал прямо в храме. Я понимал, что просто-напросто слышу деда, что он сейчас за одним столом со мной, дует горьковатый настой, смешно вытянув губы. Но когда слышишь его тут, рядом с оцепеневшим одноглазым монстром, унять мелкую дрожь получается с трудом, отчего я поспешил покинуть храм, открыв глаза.
– И что мне теперь делать?
– Ничегошеньки. Тут как повернётся: може, сама сущность к тебе приде, може ловить придётся. Всякое бывае. Но вот что скажу. Охота – самое увлекательное в нашем деле. Потому как тут ум надо иметь. Знать много. Думать. А думать не все хотят. И ещё одно. Не затягивай с охотой. Постамент нельзя долго держать пустым.
– Почему?
– Примета плохая, – отмахнулся он, нахмурившись.
– А если сущности будут разные? Из разных культур?
– О, ты прямо белке в глаз попал-то! Вот он, цимес! – смех деда казался озлобленным и полным давней боли. – Тут всё зависит от Колеса.
– Какого, на хрен, колеса? – злясь, терял связь я.
– Не выражайся, малец. Колесо определяе, кто нынче кому враг. Его никто никогда не видел, но всякий ловчий его чувствует. И ты почувствуешь, со временем. Оно редко движется, но когда движется, мир лихорадит.
Как выяснилось, многое, если не всё в Извечной Игре сводилось к уничтожению. В том числе ранговый рост ловчего, или даже в особенности он. Мы могли отлавливать сущности хоть десятками, но это не значило, что все они станут нам служить. Для этого и существовали постаменты – центры концентрации. Только помещённая на постамент сущность дарила ловчему свои способности.
Также два постамента внутри храма не значили, что я мог поймать всего две сущности. Дед не любил это слово, но замену ему почему-то не искал, словно был вынужден произносить его как по рекламному контракту. «Бестиарий» – это некое место вне храма, этакий заповедник внутри воображения ловчего, где обитают незадействованные на данный момент сущности. Для его строительства нужно много знать о конкретном чуде-юде, ведь всякой твари необходим был свой заповедник.
– Ты може изловчиться и поймать кумихо где-нибудь в корейских трущобах, но если Колесо ставит наши культуры супротив… То ты никогда не используешь её чары в полную силу. А вот если решишь принести её в жертву, чтобы храм твой разросся новой точкой концентрации, вот тогда…
– Де!..
Девчушка влетела внутрь под стать прозвищу – одежда в разные стороны, многострадальная дверь настежь, пустая чашка, что дожидалась её, оказалась под столом, хоть и уцелела. Она запыхалась, ноздри раздувались, словно Иго неслась к нам через лес пару-тройку километров с важной-преважной вестью.
Примерно так и вышло.
– Де! Они здесь! Другие из Вотчины – Кеша видел двоих близнецов со стеклянными глазами! Я домой дунула, а Витька…
– Котя, – дед посмотрел на меня хмуро. – Пока ты тут, Иго в опасности. Во мне они не увидят никого, да и за тын не шагнут – не смогут. Но если тут будешь ты…
– Я выведу его околицей, к станции, де! – замахала руками Иго.
– Нет, ни шагу из пролеска. Дорогу на словах объяснишь, как деревню обойти – и мигом назад! – строго сказал дед и добавил, глядя на меня: – Всё, время тебе покинуть нас. И постарайся вернуться, малец. Не дай лиху себя угробить.
Глава 8
Бар, ставший в последнее время вторым домом, встретил меня привычной для этого времени суток картиной. Где-то шаркала по полу уборщица, негромко бубнил телевизор, а от стойки, за которой хозяин и одновременно бармен чуть ли не жил, словно бы в «Дне сурка», отошёл и направился к выходу очередной переговорщик от не очень понятливых, но очень настойчивых застройщиков. Одноэтажный бар в исторической части Питера – слишком жирный кусок, чтобы не попытаться его захапать.
Друг, несмотря на наверняка испорченное этим визитом настроение, встретил меня улыбкой в глазах, которую, впрочем, тут же сменил беспокойством:
– Ты точно в порядке? Ты какой-то… другой.
Митрич всё так же бубнил в «моржовые усы», а из рук не выпускал протёртый уже до невозможности дежурный стакан, который никому и никогда не ставил на стол. Видимо, нервничал. Я видел старого друга всего несколько дней назад, но казалось, будто прошла целая жизнь.
– Да всё хорошо, Митрич. К врачу ходил. Вот, на обезболивающих, но без костылька. Медленно, коряво, зато сам.
– М, – стакан издавал жалобное «гжм-гжм-гжм». – Я думал. Тебя эта. Ну. Помнишь?.. – я кивнул. – Странная она, Кость. Ты б с ней того. Не надо.
Порою он был ну просто архи-косноязычен.
– А я и не собираюсь, – заверил я, а сам посмотрел на Митрича.
Повисла неловкая пауза, ведь по телефону я предупреждал, зачем в этот раз заеду. Но он спохватился сам.
– А. Да. Это легко. Сколько надо-то?
– Сколько сможешь. Только я не скажу точно, когда отдам. Но, Митрич, ты ж меня знаешь…
– Знаю. Что с квартирой думаешь? – спросил он, исчезая где-то в подсобке. Он что-то ещё бубнил оттуда, но я не слушал. Моё внимание вдруг привлекла плазма на стене.
«…экологи продолжают работать под Литейным мостом, в то время как сообщения приходят практически со всех концов города, и всюду явление наблюдается под мостами. Большие чёрные пятна на льду похожи на розлив мазута, но, как уверяют в МЧС, недавнее падение в Неву автомобиля ни при чём. В местах бурения для взятия проб специалисты отмечают массовую гибель рыбы…»
– Во. Кость. Я могу занять тебе тысяч… – появившийся из подсобки Митрич пошевелил усами, держа в руках банковскую карту. – Сто. Сойдёт? Не помню точно, сколько здесь. Я ремонт хотел. Начать. Да тебе нужнее. Ремонт-то. Только ты это…
– Не-не, ты ж меня знаешь, Митрич. Если сказал: не пью, значит – не пью больше. Спасибо тебе. Была б Лена, поцеловала б тебя. А так…
Я перегнулся через стойку, пожал руку и обнял его.
– Натворили. Видал? – указал он в телевизор, резко сменив тему.
Я-то как раз видел. Взгляда отвести не мог, потому как прекрасно помнил и лысого, и что Литейный в его плевковом турне был первым и последним мостом одновременно. Интересно, ведь упоминал о ритуале… О том, что круг замкнут, или что-то в этом роде…
– Кость.
– Да, Митрич, ты не переживай… – немного рассеянно говорил я, убирая карту во внутренний карман.
– Наркоман этот. Который тогда тебя искал.
– Да их теперь таких… – я не договорил, поняв, наконец, что Митрич усиленно показывает мне на кого-то взглядом.
– Константин Родин?
Сногсшибательным бывает запах – перегара, например, или духов. Внешность бывает такой, это дело обычное. Но вот чтобы акцент… Немец был в чёрном длинном пальто, которое, судя по всему, отобрал у самого Нео, и в лёгкой чёрной же шляпе с серой полосой. На улице вовсю валил снег, и он прошёл вглубь пустующего бара даже не отряхнувшись, прямо в верхней одежде.
– Он самый, – кивнул я и развернулся, готовый ко всякому. Если и этот руки отрастить надумает, Митрич в стороне не останется. У него под стойкой бывавшая не в одной стычке бита.
– Прелестно! – просиял немец и, протянув пятерню, каркнул: – Рихтер. Ганс Рихтер.
Рука его была сухая, холодная, точно из могилы торчащая. Я поёжился и неосознанно обтёр свою ладонь о штанину. Лицо гостя было вытянутым и неподвижным, как маска, а когда он говорил, создавалось впечатление, что передо мной чревовещатель: губы едва размыкались.
– Будет позволено? – указал он на ближайший столик, и Митрич неуверенно кивнул.
Мы сели. Ганс, не прекращая тянуть улыбку-ниточку, снял заснеженную шляпу и аккуратненько устроил её на углу стола. Едва он сделал это, белые кристаллики на ней начали медленно таять.
– Я хочу сделать вам предложение, Константин, от которого вы не откажетесь, – самонадеянно начал он. – Какова ваша информированность относительно Игры Извечной?
Я раскрыл было рот, но Ганс остановил меня жестом – всё, мол, этого достаточно.
– Прелестно! Тогда это сократило нам время. Время, знаете ли, единственный невосполнимый ресурс!
Боковым зрением я видел Митрича. Старый бармен пялился в телевизор, у которого вдруг пропал звук и замедлилось изображение. Он вёл себя так, будто нас не было в баре. Или даже не так. Он вдруг превратился в механизм, в заводную куклу: взгляд погас, широкие плечи поникли, а лицо приобрело глуповатый вид, к тому же он почти не моргал.
– Он нас не видит, – дружески заверил Ганс. – Можете говорить любые непристойности!
Немец мерзко захихикал, прикрыв длинной ладошкой узкий рот. Смех его с лёгкостью сошёл бы за писк пары десятков помирающих от яда мышей. Я поморщился от отвращения, и тот резко посерьёзнел.
