Аглая и собиралась. Но уснула. И сон этот оказался на диво тяжелым, неподъемным совершенно. Она то ли бежала, спасаясь от неведомой беды, то ли спасала кого-то, но не могла спасти, а когда совсем отчаялась, то услышала протяжный плач.
Детский.
А затем стало больно. И эта боль позволила пробудиться. Аглая села в кровати, мокрая вся, будто вправду в болоте искупавшаяся.
– Это ты…
В темноте блеснули синие кошачьи очи. Ныла рука, укушенная, и Аглая потерла её, сказав:
– Спасибо.
– Уррр… – проворчала кошка, спешно забираясь в корзину. – Уррр!
И громкий её голос увяз в тишине.
Это… неправильно.
Нехорошо.
Аглая огляделась.
Ничего-то… окна темны, но так ночь на дворе. Это ведь правильно, когда ночью темно? Тишина. И… смешок.
Слева?
Нет никого. Комната мала. Тут спрятаться-то негде… и топоток раздался рядом.
– Р-р-ра! – грозно заворчала кошка.
– Что тут происходит? – спросила Аглая, чувствуя, что её сотрясает мелкая дрожь. И голова ноет. И… спать хочется, так и тянет опуститься на подушку, глаза закрыть, забраться под теплое одеяло и лежать, лежать…
Ноги коснулись чьи-то холодные пальчики.
– Кыш, – Аглая скинула с себя тень дремы и поднялась. Нащупав свечу, что оставили ей, она запалила крохотный огонек.
Застучало.
Зашуршало… в сундуках? Мыши? Нет, мыши не смеются. Этак по-детски заливисто. И не бегают, стуча по дереву босыми пятками, будто…
Вспоминай!
И Аглая вспомнила. А вспомнив, похолодела от ужаса.
Глава 9
Где очередная сказка обретает плоть
Жизнь щедро умудряла его опытом, и на склоне лет он был уже довольно опытным неудачником.
Из жизнеописания некоего блаженного старца, о котором было известно, что на склоне лет отрекся он от суеты мирской, чем несказанно удивил супругу и двенадцать нажитых с нею детей, а также прочую многочисленную родню.
Ежи вернулся поздно, а вернувшись, обнаружил, что Стася спит. Во всяком случае, так ему сказала хозяйка, всем видом своим показывая, что исключительно по-за старого знакомого терпит в своем доме этакое непотребство.
– Не нравится она мне, – задумчиво произнес Евдоким Афанасьевич, когда почтенная вдова все же удалилась. – Не то с нею что-то, а что – не пойму… приглядись.
Это уже было не просьбой.
И Ежи глядел.
Долго глядел, пока глаза не заныли, но ничего-то не увидел, кроме этой вот краснолицой тяжелой женщины в роскошном, пожалуй, чересчур даже роскошном для вдовы, платье. Однако согласился.
С домом было неладно.
И главное, сколь ни пытался Ежи понять, что именно с ним не так, не удавалось. Будто… ускользало что-то донельзя важное.
Может, потому и не спалось? То есть в какой-то момент, после бани, его потянуло на сон. И Зверь, забравшись на колени, тихо урчал. И Ежи поддался дремоте, соскользнув в то странное состояние, когда вроде бы и разум отдыхает, но все еще не способен он отпустить тело.
Он лежал на лавке, одетый, понимая, что стоит все-таки разуться да и кафтан снять хотя бы, но не способный пошевелиться. Лежал и слушал, что старый терем, который за последние годы многажды перестраивали, что людей в нем.
Голоса.
Скрипы.
Смех чей-то. Писк и снова смех. Голоса стихали, люди унимались. И в какой-то момент стало совсем уж тихо. А сон окончательно рассыпался. Тогда-то Ежи и сел к величайшему неудовольствию Зверя, который всем пуховым перинам предпочитал хозяйский живот.
Впрочем, кот и сам отряхнулся, потянулся и громко проныл:
– Мр-ряу!
Голос его в ночной тишине прозвучал резко.
– Тише, – сказал Ежи.
– Мурр-яу! – пропел Зверь еще громче и подошел к двери, толкнул её лапой. – Урм-мяу!
– На улицу? Сейчас выпущу, – Ежи сам открыл дверь и, ступив за порог, едва не задохнулся, до того тяжелым спертым оказался в коридоре воздух.
И пахнет так… нехорошо.
Этот запах и заставил насторожиться. А еще тишина: слишком уж тихая, вязкая, какой не бывает в живых домах.
Кот затрусил по коридору, и Ежи оставалось идти следом.
Он и шел, одновременно пытаясь сладить с собственною силой, которая вдруг ожила, откликаясь на то, что пряталось в доме. А оно было.
Живое?
Мертвое?
Ежи почти понял, когда оказался перед окном, на котором и выплясывал Зверь.
– Может, по лестнице все-таки? – поинтересовался Ежи, но окно отворил, благо, сделаны были они недавно, на новый лад, а потому и открывались просто. Кот молча выскользнул в темноту, откуда донеслось приглушенное:
– Ур-р-рм…
– Иду я, – проворчал Ежи, прикидывая, протиснется ли в окно. Мысль в общем-то была на редкость безумной. Будучи человеком взрослым и умным, он должен был бы спуститься на первый этаж терема, а там уж и выйти, а не в окно лезть.
Но…
Он выглянул и нащупал подоконник с той, с другой стороны. Проверил на крепость. И, матюкнувшись про себя, – странное ощущение, понимать, что творишь глупость при твердой уверенности, что это правильная глупость – выбрался наружу.
Крыша оказалась старой, но крепкой. Затрещала, заскользила, но выдержала.
Правда, держаться пришлось недолго: стоило Ежи увидеть Стасю и… то, чего вновь же существовать не могло, ибо являлось ненаучным плодом народного воображения, он едва с этой самой крыши не сверзся.
Съехал на животе, как-то совсем не по-человечески вывернувшись, все же умудрился спрыгнуть. Только пятки заныли от удара о землю.
Водяной же конь, стоявший до того смирно, попятился.
Заклокотал.
Зарычал.
И оскалился совершенно не по-конски. У коней подобных клыков не бывает. Невозможная же ведьма лишь вздохнула да сказала:
– А я смотрю, что с ним что-то неладно. Хотя я в лошадях не очень разбираюсь.
Тварь, которой же, если верить легендам – а Ежи окончательно потерялся, кому можно верить – следовало напасть на людей, стояла почти смирно.
Только темным глазом косила.
Да вздрагивала телом чешуйчатым…
– Водяной конь, значит, – сказала ведьма и руку протянула прежде, чем Ежи сумел её остановить. – Холодный какой… откуда взялся только?
– Не знаю, – Ежи глядел на тварь.
Тварь… на него.
И тяжко так, печально, будто… будто ей не по нраву быть вот тут, в городе человеческом да во дворе. И наверное, действительно не по нраву.
В легендах что?
Водяные кони в реках обретаются, да не в лишь бы каких, а в тех, которые глубоки. В морях опять же. В окиянах. И на сушу они выходят редко да ненадолго.
Зверь вскинулся на дыбы, чтобы опуститься на все четыре ноги. Взлетела водяная грива да и упала обыкновенною. Чешуя исчезла, сменившись серебристой шерстью, и только глаза прежними остались, темными да печальными.
– Погоди… – Ежи прищурился. – Тише… я тебя не обижу… я поглядеть хочу…
В этом вот, в притворном обличье, которое, как он чуял, было для водяного коня тяжело и неудобно, будто ставший слишком тесным костюм, он видел что-то такое… узду?
Конь оскалился.
– Укусишь – в ухо дам, – сказала Стася. И конь отозвался обиженным ржанием. А потом сам потянулся к ней, ткнул носом в живот и опять заржал, уже тоненько, жалобно.
Шея его была не горячею, как у обычной лошади, но едва-едва теплой. И жила кровяная под ней билась медленно. А вот след на шее… не только на шее, едва заметный глазом, но ощутимый под пальцами, будто кто-то накинул на зверя незримую узду.
…что там в сказках говорилось?
Ежи пытался вспомнить.
– Они на берег в полную луну выходят. Погулять… и да, если найдут кого возле воды – закатают до смерти, – он заговорил, и тонкие уши коня дрогнули. – Натура такая… чаруют людей. Говорят, что если кто встретит ночью коня водяного, так всенепременно захочет прокатиться.
Пальцы зацепились за узду.
Тонкую, что нить.
…сплетенную? В книге его, оставленной там, в тереме, ответ имеется. Да только не может Ежи коня бросить, чтобы в терем вернуться.
Конь всхрапнул, стоило пальцам зацепиться.
– Погоди, ему больно, – Стася обняла тварь за шею. – Я… чувствую.
– А еще что?
– Что ему здесь не нравится…
…под утро кони возвращались в воду, сродняясь с нею. А этот? Сколько он уже на берегу?
– Его поймали.
…и поставил Иван-купеческий сын корыто, которое наполнил медом хмельным, а после, когда напились дивные кони…
Это же сказка.
Или…
К сказкам тоже надо относиться серьезнее.
– Поймали и накинули волшебную уздечку, да только, кажется, не так хорошо, как надеялись, если он выбирается. Пойдем, покажешь, где ты обретаешься.
Вряд ли далеко.
Уздечка сидит плотно и зацепиться не позволяет. Стало быть, снять её способен лишь человек, её же набросивший. Понимал ли он, что делает?
