Амина Асхадова "Больше не твои. После развода"

Значит, Рита.

Наша общая подруга являлась источником всех моих бед. Увидела, донесла, и вот, теперь Рамис был здесь.

– Вероятно, психолог она просто отвратительный, – произношу, не сдержавшись.

– Зато как друг – просто превосходная, – прищуривается Рамис.

«Только ли как друг?», – мелькает в мыслях, но я сдерживаю себя из последних сил, чтобы не озвучить свое предположение.

Однако, Рамис считывает меня моментально:

– Нет, я не спал с ней, Айлин. Я совершил только одну ошибку в нашей с тобой жизни.

– Одну? – вырывается с иронией.

– Две, если считать Селин, – Рамис морщится, словно у него только что заболел зуб.

– Не пойму, ты забыл учесть измены со своей помощницей или первый аборт? Что из этого ты забыл, Рамис?

– Я понял. По-хорошему ты не хочешь, Айлин, – произносит Рамис, поморщившись на слове «помощница». – Тогда слушай. Первый аборт не был ошибкой, Айлин.

– Не был ошибкой? Наш сын для тебя ничего не значил?

Прикусив губу, я оборачиваюсь в сторону дочери. Она стояла у елки, трогая игрушки, до которых могла дотянуться, и, к счастью, не обращала на нас никакого внимания. Я бы не хотела, чтобы она стала свидетелем нашего разговора, это бы сыграло против Рамиса и в то же время сильно травмировало бы ее детскую психику.

Повернувшись к Рамису, я качаю головой и с ироничной улыбкой поднимаюсь из-за стола.

– Раз тот аборт не был для тебя ошибкой, то я не хочу тебя видеть, Рамис… – выдыхаю изнеможенно.

Хватит.

С меня довольно.

Я собираюсь пойти к дочери, но Рамис, оставшись сидеть за столом, произносит всего три слова и заставляет меня замереть на месте:

– Он был нежизнеспособен, Айлин.

– Что?

– Я знал, что у нас должен был родиться мальчик. Врачи сказали мне, что он нежизнеспособен, поэтому я посчитал аборт лучшим решением.

Глава 7

– Это все, что ты успел придумать за два дня? – спрашиваю у бывшего мужа.

А у самой голос дрожит.

И руки начинают подрагивать. От кончиков пальцев и до кистей. А тело после услышанного уже несколько раз похолодело и ровно столько же раз бросило в пот.

Услышать спустя годы о том, что мой ребенок был нежизнеспособен – больно. И безумно тяжело. Поэтому я предпочитаю считать, что слова Рамиса – ложь, и не более того.

– Я знал, что ты не поверишь. Тогда ты тоже не поверила бы, Айлин. И слушать бы не стала.

– Откуда тебе было знать?! К тому же, мы были у нескольких врачей и мы сдавали кучу анализов, но мне никто об этом не сказал, – напоминаю ему.

– Сказали мне, после чего я принял такое решение. В нашей семье решения принимал я, если ты помнишь. Я знал, что так будет лучше.

– Если ты помнишь, то никакой семьи не было, ведь если бы это было правдой, ты бы мне сказал. Но вместо этого ты проводил ночи с помощницей и… Рамис, оставь меня в покое. Оставь нас в покое.

– Я проводил с ней ночи, потому что…

– Мне все равно, ты слышишь меня? – я повышаю тон.

– Потому что ты ненавидела меня, Айлин. Ты не хотела разговаривать, не подпускала к себе, переехала в другую комнату, а чуть что – билась в истерике и кричала. Ты не хотела меня слушать, Айлин. Вспомни, что с тобой происходило.

Прищурившись, Рамис покачал головой. Я видела, как исказилось его лицо – ему не хотелось вспоминать самые ужасные месяцы нашей жизни. Мне – тоже.

– Если бы тебе сказали правду, ты бы не поверила и оставила этого ребенка. Как минимум, в надежде на лучшее. Но в итоге из-за генетической поломки беременность бы все равно замерла, только исход был бы несколько плачевнее. Вплоть до угрозы для твоей жизни.

– Я тебе не верю, – отвечаю просто и односложно.

– Я знаю. Но все заключения заархивированы, их можно поднять, – парирует Рамис. – Я посчитал, что лучше быть для тебя чудовищем, чем ты будешь теплить надежду на врачебную ошибку или подумаешь, что дело в тебе. Потом у тебя начались истерики, и все покатилось к чертям.

– Какие благие намерения… – шепчу себе под нос, удерживаясь на ногах только лишь благодаря Селин.

Она позвала меня посмотреть на елку, и я, конечно же, пошла.

– Красивая елка, мама?

– Красивая, Селин… – отвечаю отстраненно.

Я помогаю дочери достать пару заинтересовавших ее игрушек, но в итоге не дотягиваюсь, чтобы снять их, и тогда это делает подошедший Рамис, после чего протягивает украшения Селин.

О беременности мы больше не говорим.

Рамис, конечно, возобновляет диалог, но я не желаю его слушать, ухожу на кухню, где уже собрали осколки от плазмы, и даже повышаю тон, лишь бы он замолчал.

– Я понял тебя, Айлин, – вздыхает Рамис, стиснув челюсти. – Ничего не изменилось. Ты так и не повзрослела.

– Лучше бы ты ничего не говорил мне, ясно?!

– Ясно. Предельно ясно, Айлин, – цедит он.

– Вот и отлично…

А затем, указав на мою голову пальцем, Рамис спрашивает:

– У тебя вот тут дежавю нет?!

– Я не хочу говорить с тобой. И я не собираюсь больше тебя слушать, – повторяю ему в десятый раз.

Рамис чертыхается и бьет словом наотмашь:

– Я знал, что так будет, поэтому ничего тебе не сказал. И ушел.

– Значит, в твоих изменах виновата я? – усмехаюсь иронично.

Стиснув челюсти, Рамис буквально вылетает из кухни, оставляя меня одну.

Как и много лет назад – я ухожу в себя, закрываюсь и совершенно не хочу его слушать, ведь правда была слишком болезненной. Рамис хотел отбелить свое имя и спустя много лет раскрыл передо мной правду.

Но верить в нее я не собиралась. Так легче. И так почти не больно.

Последней каплей в моем терпении становится огромное количество подарков, которые вскоре привозят для Селин. Один из подарков буквально сбивает меня с ног – это оказывается большой плюшевый медведь. Такой же, как однажды Вадим дарил для Селин, но только этот был во стократ больше.

Однако, увидев медведя, Селин начинает кричать, но только не от восторга, а от страха, и тут же прячется за меня.

– Селин, это не настоящий медведь! Это игрушка, – пытаюсь успокоить дочь, метнув на Рамиса негодующий взгляд.

Я вытираю ее слезы, а Рамис чертыхается и злится, ведь его подарок совсем не удался, но оно и не мудрено – Рамис совершенно не знал подход к детям, самоуверенно считая, что чем подарок больше и дороже, тем лучше.

Рамис приказывает вытащить медведя из дома, однако, стоит Селин объяснить, что этот медведь не настоящий и что он такой же плюшевый, как и тот, что дарил дядя Вадим, как дочь успокаивается.

– Ну что, приказать вернуть медведя? – спрашивает Рамис, опустившийся перед дочерью на корточки. – Это ведь твой подарок. Ты же не выбросишь его, правильно?

– Подарок? – переспрашивает Селин.

– Конечно. Ты сможешь забрать его себе домой.

Новый медведь оказывается выше самой Селин, поэтому ей приходится тащить его по полу, чтобы донести до дивана.

В это же время старый маленький мишка, подаренный Вадимом, остается валяться где-то в углу. Подобрав его, я иду вслед на дочерью и, скрипя зубами, бросаю взгляды на Рамиса. Новый мишка, конечно же, понравился ребенку больше. Кому такой не понравится? На нем даже одежда была с блестящими вставками.

Но и это оказывается не все.

Когда в гостиную завозят электромобиль, цену которого я даже представить боюсь, я просто закрываю лицо руками – от безысходности и от осознания того, что Рамис пытается купить нашу дочь.

Вскочив с дивана, я хватаю Рамиса за руку, но вместо того, что потянуть его на себя, я сама впечатываюсь в его грудь. Заставить Рамиса сделать хотя бы шаг оказывается не так-то просто.

– Что ты творишь?! – шиплю тихо.

– Даю Селин то, что она хочет.

– Это очень дорого! Ты что, ее купить пытаешься?!

– Я не считаю деньги.

– Я знаю, – произношу шепотом. – Но их считаю я, и я не могу позволить… ничего из этого!

– Это могу позволить я, – спокойно парирует Рамис. – Позволь мне дарить ей все, что она хочет. Чем плох электромобиль? Все дети о таких мечтают.

– Откуда тебе знать, о чем мечтают дети? К тому же, у нас в квартире даже поставить некуда этот… электромобиль!

Я буквально распаляюсь от негодования, но Рамису – хоть бы что.

Оттеснив меня к стене – так, чтобы дочь не слышала, он произносит:

– В квартире – нет. Здесь есть. Когда Селин будет приезжать сюда, она будет кататься.

– С чего ты решил, что она будет приезжать сюда?

– Она такая же моя дочь, как и твоя. На данный момент я здесь живу.

– Ты что, не собираешься уезжать вот уже скоро? – произношу удивленно.

– Пока – нет, – спокойно произносит Рамис, наблюдая за моей реакцией.

– «Пока» – это сколько значит дней? День, два? Может, неделю?

– Я взял отпуск на месяц. Дальше посмотрим, но имей в виду: впредь я не планирую разлучаться с дочерью надолго.

Месяц.

Целый месяц.

Это настолько много, что эта информация меня просто обескураживает.

– Месяц? Неужели у тебя нет своих детей? Ты ведь меня никогда не любил, Рамис, зачем тебе моя дочь?

– Детей у меня нет, Айлин. Жены, если тебе интересно…

– Абсолютно не интересно! – перебиваю сквозь зубы.

– Ладно, – кивает Рамис и внимательно смотрит на меня. – Но с чего ты взяла, что я никогда тебя не любил?

«С чего ты взяла, что я никогда тебя не любил?», – бьется в голове набатом его вопрос.

Рамис с каждым разом все усерднее выбивал почву из-под моих ног, а мне все труднее становилось на них стоять. Поэтому с этого момента я решаю игнорировать все его вопросы. Полностью.

– Я не стану отвечать на твои риторические вопросы, – произношу равнодушно. – Так, ты приехал на месяц?

– На месяц, – подтверждает Рамис мои самые худшие опасения. – Возможно, придется уехать раньше.

Боже, целый месяц.

Мое сердце проваливается в пятки. Моментально.

А голос, не выдержав, начинает хрипеть и угасать – так, что сил на перепалку с бывшим мужем совсем не остается, хотя вопросов в голове роется целая уйма.