– И таскала с собой банку варенья целую неделю в университет?
– Вот дура-то, правда?
Я подошëл к ней ближе, когда она закончила со следующим блином, настойчиво отвëл от плиты. Выключил газ, усадил девчонку на стул. Напускной лоск счастливой и ничем не обременëнной девы слетел с неë, словно шаль.
За окном темно, на кухне свет, наряженная ёлка играла гирляндами, свет отражался в больших разноцветных стеклянных шарах. Утро, о котором я мечтал в детстве.
– Оксан, если сделать вид, что ничего не было, мир не изменится под тебя.
Она промолчала, засопела, опустила взгляд. Боялась смотреть мне в глаза, а я видел в ней слепую детскую надежду, что невзгоды вчера можно прогнать запахом блинчиков.
Моих слов хватило, чтобы прорвать плотину неуверенности.
– Пап, так всегда будет? Скажи мне?
– Как?
– Вот так. Будешь врываться в дом, кричать, чтобы я пряталась, а потом убегать из дома, хватая пистолет?
– Ты испугалась? – говорил мягко, почти елейно. Криком здесь точно ничего не добьюсь.
Она часто закивала головой. Маска счастья на еë лице пошла трещинами, гримаса плача пришла ей на смену.
Совесть умела(переродилась, переключилась) в иронию. Настаивавшая на этом разговоре со вчерашнего вечера, сейчас она вопрошала: – Ну что, добился, чего хотел?
– Я… ну… А ты сам меня на своëм месте представь! Что ты вот сидишь дома, вернулся с работы, а я запрыгиваю в дом, хватаю пушку и убегаю, крикнув напоследок, чтобы ты прятался. Это круто, наверно, в боевике, а в реальной жизни очень страшно. Я чего только передумать не успела…
Кивнул, а она продолжила.
– Знаешь, это вот как… как с детства, понимаешь? Вот когда выходишь из дома, а тебе улыбается дворник, в магазине здоровается кассир. Дети на площадке играют в машинки, куколки, снежки. А ты глядишь на это и понимаешь, что как только перешагнëшь порог дома, всë это исчезнет. Тебе не улыбнутся, не помашут рукой, не спросят, как оно, в школе. Обольют презрением и ненавистью. Каждое слово как будто нож. Мама… говорила всякое, разное. Но я даже в еë призыве на ужин легко слышала, что "лучше бы меня не было". И уже не хочется возвращаться домой, потому что в нëм не осталось для тебя места.
– Оксан, к чему это?
Она нагнулась и погладила льнувшую к ней Тучку.
– Пап, скажи честно, в твоëм доме есть для меня место?
– Мы ведь это обсуждали. Сказал же, живи сколько хочешь…
– Сказал. Но ведëшь себя порой так, словно я кукла. Можно одеть в нарядное платьице, разрешить выйти из картонной коробки, а когда будет мешаться, усадить на книжную полку. Между сказками и трагедиями. Я просто не хочу быть пустым местом.
От еë слов было тяжко на сердце, давило на грудь. Ей бы слезливые книжки писать, а не передо мной распинаться. Дисциплина, которой мне не хватало в последнее время, насмешливо брякнула, что размяк. Ещë чуть-чуть, и превращусь в толстого семейного тюфяка.
Оксана подняла на меня взор, ей хотелось ответа здесь и сейчас. Что угодно, лишь бы не отмашку.
Я выдохнул, попытался начать.
– Ну, ладно… – сразу же прикусил язык. Если что и начинается с этих слов, то нечто успокаивающее и эфемерное. Она хотела другого. – Оксан, ты же знаешь, кто я? Кем работал в прошлом?
Она уставилась на меня, внимательно изучая. Понял, что снова сказал не то. Сейчас где-то в глубине её души хрустит мой прежний образ героя, что словно деды поднимает бойцов в атаку. Наверняка смотрела фильмы, слушала патриотические песни, где окопная правда зарыта так, что не найдёшь. Меньше всего хотелось бы, чтобы она увидела меня залитого кипучей вязкой кровью с ног до головы, пробитый в десяти местах бронежилет и полные безумия глаза от всего всаженного в нутро обезболивающего. Там не до геройства, там до выживания….
– Оксан, я контрактник. Наёмник, как иногда называют либералы. Я убивал, калечил и творил иногда не самые хорошие вещи.
– А сейчас? Это всё из-за прошлого?
– Это всё ради того, чтобы в это прошлое не возвращаться.
– Период такой?
– Что? – я часто заморгал, она у меня почти с языка это сняла. Оксанка зябко поёжилась, зевнула и зажала руки меж бедёр.
– Мама так говорила. На неё иногда… находило. Невозможно же ненавидеть всегда. Иногда она превращалась в добрую, менялась на глазах, плакала и каялась. Словно осознавала, что творит со мной. Я… сперва радовалась, думала. в ней просыпается материнский инстинкт. Только после она становилась ещё злее, словно желала отомстить за ту пробившуюся искорку любви ко мне. Дать и отобрать втройне. Ты также?
Она подняла на меня взор, а меня пронзило холодом. Я вдруг понял, что мне совершенно нечего ей ответить. Звонок, грянувший словно набат, чуть не заставил подпрыгнуть и стал моим спасением. Тихо извинившись перед дочерью, встал и двинул открыть дверь.
Увы, у спасения был привкус Оксанкиной правоты…
* * *
Сашка приехал без напарника. Милицейский "бобик" нового образца, два СТО-ража в подмогу. Вооружены, словно я собирался бежать.
Оксанка кусала губы, глядя на полицейского, и не знала, что делать дальше. Болталась где-то посредине того, чтобы схватить меня за руку и никуда не отпускать, и между тем, чтобы вывалить весь наш с ней разговор как на духу.
Мне хватило ума забыть о сегодняшнем свежем допросе. Сашке хватило ума не устраивать из всего этого нелепого представления с криками, наручниками и заламыванием рук. Оксанке хватило ума, чтобы сложить два и два. И откуда только мы все такие умные взялись?!
Сашка глянул на девчонку, приветственно, но равнодушно кивнул, сняв фуражку. Сказал, что я прохожу свидетелем по делу о хищении в "Майнд-тек", и сегодня они без моего участия не обойдутся.
Думал, у девчонки отляжет от сердца, но она как будто напряглась ещë больше. Едва за мной захлопнулась дверь, как я протянул руки. Не зря же он притащился с браслетами…
– Клоунаду не устраивай, – раздражения в нëм было на троих. Вызвали лифт.
Мегера выглядывала из своего окошка, словно затаившаяся мышь. Я ждал от неë злословия или злорадства. Обиднее всего, что вместо яда слов в еë глазах мне виделась человеческая жалость.
Даже не знал, что она на такое способна.
– Ты сказал, “свидетель”. Что-то изменилось?
– Почти. Садись. Не для всеобщих ушей.
Арестантский отсек в машине был звукоизолирован. Злопыхатели и любители европейских свобод любили кричать; это для того, чтобы никто не слышал плача несчастных, когда их будут пытать.
Сашка пытать не собирался, залез за мной следом. СТО-раж захлопнул за нами дверь.
– Твои приедут прямиком в отделение. Твой адвокат выделил нам ровно час на всю процедуру. Минут пятнадцать ехать будем. Закуришь?
Он распечатал пачку сигарет, я покачал головой, не до этого. Следователь пожал плечами и задымил.
– Ты ведь неспроста один. Где твой резвый и прыткий?
– Его убили, Лëха.
– И ты так спокоен?!
– Если бы волнением можно было оживлять, тряслись бы всем отделом.
– Кто и когда? Связано с Тохиным делом?
– Связано. Я вот почему тебя в звуконепроницаемом боксе везу? Это "Айм-мит", Лëшка.
– Не понял, – я нахмурился и покачал головой. – Ты едва ли не в начале недели готов был на жопе генерала клясться, что они тут ни сбоку, ни с припëку. А тут вдруг мнение изменил? Что ж вы там за улику разыскали?
Он выкурил треть сигареты за одну затяжку. Дело приобретало всё более скверный оборот с каждым мгновением. Сашка вместе со мной ходил в атаку и штурмовал высотки. Закрывал от пуль, едва трижды не подорвался на гранате, спасая новичков.
А вот сейчас он боялся. Его страх был иным. Если у Оксанки вязкий и обволакивающий, у него холодный, бросающий в озноб.
У прожжёного следователя тряслись руки.
– Не в уликах дело, Лëшка. Ваш детектив нас вывел. На ребят, что в прошлый раз устроили за вами погоню со стрельбой прямо на дороге.
– А он, твой напарник, решил как в фильмах, идти в одиночку и без подмоги?
– Лëш, давай без этого твоего сарказма. Он был в штурмовой группе, как и я сам. Ещë двое парней полегло… Да мы там все сами чудом выжили! У них подготовка, снаряжение, всë военное, мы с тобой в таком не бегали. Хрен знает, кто им поставлял, это выяснять будут.
– А по телевизору про это молчок. И в сети.
Сашка швырнул бычок на пол, притоптал ногой.
– А чего ты ждал? Что они начнут крякать, “в Великанске обнаружено крупное бандформирование с новейшим военным оружием”? Мы их экипировку пробили. Это западные образцы военного конгломерата. "Айм-мит" в инвесторах, если не в основателях числится. Сейчас пустить слух об этом по стране – будет международный скандал. Так ли давно война с Евросоюзом была? Половины столетия не прошло.
– Погоди, погоди! – я замотал головой. – Не беги вперëд саней. "Айм-мит" там, может, и в основателях… Да кто угодно, но только зачем им это?! Ну, допустим, они убили Антоху, а причëм здесь я? Не на кого спихнуть больше? А надо ли вообще спихивать, когда у него врагов что в этом, что в других городах по целому легиону? Это по мне удар.
– Может, и так. Да только мы тех поганцев взяли, они уже сознаваться начинают. Мол, их рук дело.
– А Дедов какое-то к этому отношение имеет?
Сашка нахмурился, а я понял, что совершил ошибку.
– Дедов, Дедов… – следователь щëлкал пальцами, пытаясь вспомнить. Будь он к этому причастен, его имя бы с Сашкиных уст не сходило. – 3Д, что ли? А он-то тут каким боком?
Кто-то водил меня за нос. То ли Сашка со своими откровениями, то ли Роман со своей перестрелкой. И что-то мне подсказывало, вчерашняя ночь отнюдь не кровавая постановка.
Я пожал плечами Сашке в ответ, мол, ляпнул первое, что пришло на ум. Если он что и заподозрил, то развивать тему и докапываться не стал. И то хорошо.
– И что дальше будешь делать? Пойдëшь против целой корпорации?
– Мой напарник был хорошим парнем. Но мы всë ещë не в крутом боевике, Лëшка. Потому что там можно вломиться с автоматом и задать жару. А сейчас меня за шкирку, словно котëнка, схватят юристы, даже не их, а наши, полицейские, из участка. И намылят шею так, что хоть в петлю лезь, понимаешь?
Я кивнул.
– Ну а доказательства-то у тебя какие-нибудь есть? Кроме слов тех гавриков?
– Откуда? Да и те, что есть, были добыты вашим детективом. Мы за ним как два хвоста таскались.
– А что подстава, не думаешь?
Он моим вопросам только удивился.
– Мне думалось, ты обрадуешься. Твои нашли способ тебя с крючка снять. Я вот тебя сейчас на допрос волоку, но скоро тебя из подозреваемых в свидетели переведут. Можешь говорить сегодня на допросе, что захочешь, хоть чистосердечное признание. Против тебя улик нет.
– Ну ты прям как будто по этому поводу расплакаться горазд.
– Да нет, не обессудь. Сам понимаешь, моего парня убили, вот и настроения никакого. А что относительно подставы… Ты как себе это представляешь? "Майнд-тек" собирает за кучу бабок толпу наëмников, покупает им стволов на приличную сумму, а потом полиции сдаëт? И всë это, чтобы твою жалкую задницу отмазать? Без обид, Лëха.
– Да какие уж тут обиды. Но… а вдруг это корпоративная война, не думал?
– Мне не по статусу такие думы. И если на то пошло, пускай что "Майнд-тек", что "Айм-мит" хоть перегрызуться, лишь бы не устраивали бойни на моих улицах, ага? Приехали, к слову. Вылезай…
Глава 4
Допрос был без пристрастия, так, для галочки, сплошной процедуры ради.
А ещë как будто Сашка хотел сказать мне то, что сказал, и потому искал для этого причину.
– Тебя подбросить? – спросила Нина. Весь допрос лицо у неё было постным, еë выдернули ради этой бестолковой процедуры в выходной. Я посмотрел на психолога, в голове сошлись две мысли.
Первая – стоит мне оказаться на пассажирском, как Нина захочет повторить случившуюся меж нами в кабинете интрижку. Без обязательств, но чтобы также хорошо. Вторая – взамен того, что займусь с ней любовью, она совершит тоже самое с моим мозгом.
Возможно, даже во всех извращëнных формах.
Хотелось согласиться и забыться в еë объятиях на пару часов, но в кармане затрезвонил телефон. Глянул на экран смарта… А вот это было неожиданно.
– Нет, я прогуляюсь малость.
Нина, кажется, расстроилась.
– Слушаю, – ответил сразу же, едва она спряталась в салоне автомобиля. У Романа вновь был хриплый голос. Ну если он и сейчас потребует от меня рвануть в самую гущу неприятностей…
Не потребовал.
– Пиццерия через две улицы от вас. "Толстый кот". Жду.
Стоило отдать ему должное, наглости и минимализма он не растерял. Я хмыкнул за миг до того, как он сбросил звонок. Что ж, пиццерия так пиццерия…
На вывеске закусочной красовался рыжий, пушистый, очерченный светодиодной проволокой котяра. Механический маятник мерно поднимал и опускал играющий всеми цветами радуги хвост.
Внутри пахло мучным, вкусным и лишними калориями. Желудок урчанием намекнул, что Оксанкины блинчики отпад, но он не против, если я запихну в него ещë какую-нибудь дрянь.
Роман выглядел здоровым, уж не знаю, благодаря чему, то ли врождëнной живучести, то ли румянам. Здравый смысл подсказывал, что второе.
