12
В реабилитационной клинике он провел два месяца. Он научился управляться с обездвиженной и обесчувствленной половиной своего тела, со своими функциями выделения, с пролежнями и «просиднями», с тренажерами и креслом-каталкой. Много времени он проводил в воде, сначала в бассейне, а потом в озере, на берегу которого располагалась клиника. Его успехи в тренировках дали ему повод думать, что с такой волей и дисциплиной он снова все преодолеет: воду покорит с плавсредствами, землю – на кресле-каталке, а быстроту и подвижность изувеченному телу придаст силой своих рук. Но, получив в третий раз пролежни, характерные для сидящих в кресле-каталке, он понял, что, несмотря на всю тренировку, волю и дисциплину, никогда уже не сможет быть уверен в своем теле.
Он узнал, что переезд из Милана в реабилитационную клинику организовал его врач, давно ставший его другом. И переезд, и пребывание в клинике оплатила больничная касса. Когда ему понадобились деньги, чтобы купить белье, рубашки, брюки, книги и проигрыватель с компакт-дисками, он позвонил в свой банк. Его счет был исчерпан. Но потом на него перевели несколько тысяч марок, и банк их выдал. На шестую неделю пребывания в клинике выпал его пятьдесят первый день рождения. Утром ему принесли букет: пятьдесят одна желтая роза. На приложенной карточке была обозначена какая-то компания «ТТТ – утилизация и реализация», о которой он никогда не слышал. Во второй половине дня пришел его врач и друг.
– Хорошо выглядишь, загорел, здоровее и крепче, чем в прошлый раз. Когда мы виделись – года полтора назад? Или на твоем вернисаже весной? Во всяком случае, это прекрасно, что скоро ты снова будешь дома.
– Не представляю своей дальнейшей жизни. Ютте не хотел звонить, но придется. Мне дадут, наверное, пенсию по инвалидности, квартиру от соцобеспечения и какого-нибудь отказника от военной службы, – как думаешь, дадут?
– Таковые называются альтернативщиками; и если тебе кто-то положен, то Ютта его уже получила. Она заботится обо всем.
Они сидели на берегу озера, Томас на кресле-каталке, его друг на скамье. Томас чувствовал, что надо взвешивать то, что он говорит и спрашивает. Но он был любопытен. И осторожно сказал:
– Я все-таки многое хотел бы понять.
– Разъяснится по ходу дела. Думаю, с твоей стороны было умно предоставить все Ютте и ни о чем самому не беспокоиться. Будничное и так достаточно близко и тяжело[13 - Парафраз известного высказывания Эйнштейна: «Я никогда не думаю о будущем. Оно и так достаточно близко».]. – Друг положил руку на плечо Томаса. – И мне импонирует, что ты хочешь объясниться с Юттой, только когда снова будешь в форме.
– И когда это будет?
– Не ранее чем через два месяца. Я переговорил с врачами. Они считают, что ты будешь еще лучше, и это хорошо, что они еще какое-то время понаблюдают твое сердце.
Друг оставил посылочку от Ютты. Томас распаковал ее и обнаружил каталог своей весенней выставки. Ее в самом деле устроили в гамбургской галерее Вероники. Это была графика – Вероника собрала его эскизы, наброски и этюды и выставила по самым вызывающим ценам. Кроме того, Томас нашел тоненькую брошюру, представлявшую его как автора «Размышлений о строительстве фантастического моста через фантастическую реку». Это был доклад, который весной Ютта сделала вместо него в Гамбурге. Он узнавал мысли, которыми от случая к случаю развлекал себя и которые от случая к случаю записывал в тетрадку. Очевидно, Ютта нашла тетрадку и скомпоновала из этих мыслей доклад – ее вступительное слово было напечатано в брошюре в качестве предисловия. Ютта сумела представить его публике как человека, вышедшего из гущи жизни, но отошедшего от суеты, чтобы в свободном уединении еще глубже постичь и разработать архитектуру мостов. Поэтому он не захотел выступить с этим докладом; самое большее, что он мог сделать, это выразить свои мысли в рукописи и доверить выступление ей. Поэтому же, кстати, он не строит сам и мост через Гудзон. Он перепоручил это ей, чтобы самому целиком сосредоточиться на идее проекта, не отвлекаясь на урегулирование бюрократических, политических и финансовых вопросов. Томас смеялся; он не ожидал, что Ютта так ловко его утилизирует-реализирует и отхватит мост через Гудзон. Да и Вероника обнаружила таланты утилизации и реализации, которых он за ней не замечал. Он смеялся еще больше. Не хватало только Хельги!
13
Хельга прибыла на новом «БМВ».
– Твой старый я слила в счет оплаты за этот.
– А почему это ты меня забираешь? Почему не Ютта?
Он, прежде собиравшийся только в последнюю минуту и только в последнюю минуту проходивший на платформу к поезду или на контроль в аэропорту, ждал со вчерашнего дня, сидя с упакованными чемоданами, когда приедет Ютта, чтобы его забрать. Он был взволнован.
– У Ютты дел выше крыши. Ты что, не хочешь со мной ехать? Вызвать тебе тачку или водилу с грузовиком?
– Нет, но если я… – Он посмотрел на свой низ.
– Если у тебя будут заморочки с катетером? Можно подумать, я твою имелку не видела! – Она рассмеялась. – Полезай и не задерживай движение.
Она ехала быстро и уверенно, одновременно рассказывая о частной стоматологической клинике:
– Через несколько недель торжественное открытие, ты должен там быть и толкнуть спич. И кстати, тебе надо будет сразу начать проекты стоматологических клиник в Ганновере и Франкфурте. По корпоративному праву, франчайзинг не прокатит, но у меня есть идея, как мы…
– Хельга!
– …сможем получить тот же результат. Мы просто должны…
– Хельга!
– Что?
– Ты обиделась, когда я взял и просто сбежал тогда?
– Да все пучком. Ты поставил стоматологическую клинику на рельсы, остальное мы конкретно доделали и без тебя.
– Я не про клинику. Я…
– О других делах расскажут другие. Не то чтобы я их не знала, но это было бы не в тему.
Они попали в пробку, и поездка затянулась; она длилась дольше, чем планировалось. У него возникли проблемы с катетером, и Хельга помогла ему, деловито, без отвращения и без сострадания, так, словно это было самым естественным делом на свете.
– Спасибо.
Ему было неловко. Эротизм, сексуальность не исчезли, на что он иногда надеялся и чего иногда боялся. Он только не мог ничего такого осуществить. Он стал импотентом: верх еще хотел, но низ уже не мог. И то, что он не ощущал свой обездвиженный член, ему не помогало. Холодность и отчужденность Хельги тоже ему не помогали.
Его каталка как раз поместилась в лифте. Хельга пошла по лестнице. Когда он поднялся наверх, в дверях его встретили Ютта и Вероника.
– Добро пожаловать домой!
Он ошарашенно переводил взгляд с одной на другую:
– Здрасте!
Вероника хотела ему помочь, но он отстранил ее, въехал в квартиру сам и через коридор выехал на балкон. Знакомый вид на Шпрее и Тиргартен, за ними Бранденбургские ворота и рейхстаг. Новый купол уже достроили.
Он повернул голову. Ютта стояла в дверях, прислонясь к косяку.
– Где дети?
– У наших летние каникулы. Мальчики в Англии, Регула у родителей. А твоя маленькая – с няней.
– Как вы… Как у вас… Откуда вы знаете друг друга?
– Хельга нас свела. Она нас однажды просто пригласила.
Томас услышал, как Хельга, поднявшаяся по лестнице, вошла в квартиру и поздоровалась с Вероникой. Он развернул каталку и остановился перед Юттой.
– Мы можем поговорить друг с другом наедине? Я хочу объяснить тебе, как все дошло до этого. Я не хотел причинять тебе боль, я тебе в самом деле…
Ютта отрицательно покачала головой:
– Это все прошлогодний снег. Твоих извинений не нужно. Займемся-ка делом. Веронике скоро уезжать.
Она взялась за каталку, не обращая внимания на то, что он хотел ехать сам, позвала Хельгу с Вероникой и вкатила его в соседнюю комнату.
Комнату он узнал с трудом. Их гостиная была превращена в ателье с мольбертами, натянутыми на подрамники холстами, красками и кистями, а на стенах висело несколько его эскизов.
– Не узнаёшь? Это твои старые вещи из гамбургского ателье. – Вероника указала на эскизы. – Я их не взяла на выставку, потому что подумала, они могут тебе понадобиться. Вот этот железнодорожный мотив – тебе надо будет развернуть его в новую серию. Художественное сведение счетов с железной дорогой, которая тебя искалечила, – картины пойдут грандиозно.
Ютта укатила его сквозь раздвижную дверь в бывшую столовую. У окна он увидел свою чертежную доску, на полке – свои книги из бюро, а на месте обеденного стола – стол для заседаний и шесть стульев. Ютта остановила каталку во главе стола. Женщины сели.
– Это твоя квартира. Обе рабочие комнаты ты уже видел. Спальня осталась как была, в комнате мальчиков будет спать сестра, а в комнате Регулы та из нас, которая будет в данный момент о тебе заботиться.
Ютту перебила Хельга:
– Извини, что я влезаю. Но Веронике уже пора, и мне тоже. Про квартиру и хозяйство он уже врубился. С проектом надо шустрить, мы его обещали англичанам к осени, и на завтра я вызвала сюда Хайнера, чтобы он показал Томасу, что он там начертил. Хайнер, – она повернулась к Томасу, – уже немного подготовил проект. В следующий понедельник нарисуется журналистка из «Vogue». Значит, нужно, чтобы на мольберте уже было на что посмотреть. Если мы начнем запускать в прессу сейчас, то к зимней выставке уже будет пик сумасшествия. – Хельга задумалась. Потом перевела взгляд с Ютты на Веронику. – Ничего не забыла?
– Пару слов об организации в целом.
Хельга кивнула:
– Вероника права. О нашей компании утилизации и реализации ты узнал, уже когда получил цветы в твой день рождения. «ТТТ» – три Томаса. Ты передаешь нам права на твои работы, а мы о тебе заботимся.
– Права на мои…
– Точнее говоря, ты нам их уже передал. Когда ты взял и просто слинял, не позаботившись о своих детях, о нас, о вашем бюро, ее ателье и моей клинике, надо было как-то продолжать жить, а без твоих подписей дела не шли. Не парься, тебе это вредно. Мы не пользовались твоей кредиткой и не грабили твои счета. Мы не злоупотребляли твоей подписью, но мы ее употребляли, когда она была нам нужна.
– А если я сам хочу себя утилизировать и реализировать? Если я не стану подыгрывать вам в ваших играх? Я вам не кто-нибудь там…
– А кто ты? Ты – калека в кресле-каталке, нуждающийся в уходе. В постоянном круглосуточном уходе. Мы об этом позаботимся. И в отпуск тебя свозим, и погулять вывезем, и если ты захочешь посмотреть фильм или поесть спагетти алла путанеска, ты это получишь. Не дури и не заставляй нас отключать лифт и телефон, чтобы ты заработал пролежни или инфекцию мочевыводящих путей. Но, кроме этого, ты уже заработал репутацию архитектора, художника и основателя стоматологической империи. И если ты не впишешься, то мы найдем какого-нибудь молодого художника, который будет вместо тебя малевать, а Ютта будет проектировать мосты, а я – заниматься клиниками. А ты в это время будешь куковать тут без лифта и без телефона, и окна мы закроем ставнями. Если хочешь быть таким дураком – будь. Во всяком случае, мне твои тараканы надоели. Нам всем твои тараканы надоели. Мы достаточно играли в твои игры, мирились с твоими гонками, терпели твои задвиги, купались в твоем дерьме и в твоем…
– Хватит, Хельга, – засмеялась Вероника, – тормози. Он уже согласен. Он просто ломается.
– Я пошла. – Хельга встала. – Вы идете? – Она повернулась к Томасу. – В шесть кто-нибудь придет и останется до утра. И в следующие дни тоже. Для начала так будет лучше.
Хельга и Вероника ушли не попрощавшись. Ютта потрепала его по голове:
– Не глупи, Томас.
Потом исчезла и она.
Он проехался по квартире. Там было все, что ему было нужно для жизни. Он выехал из квартиры на лестничную площадку и нажал кнопку вызова лифта. Лифт не пришел. Он выехал на балкон и перевесился головой через перила. «Эй! – крикнул он вниз. – Эй!» Никто его не слышал. Он мог скатиться по лестнице без кресла-каталки. Он мог бросать вещи на улицу, пока его не заметили бы прохожие. Он мог написать на большом листе ватмана призыв о помощи и вывесить на перилах балкона.
Он сидел у перил и думал о речи, которую должен был произнести на торжественном открытии стоматологической клиники. Он думал о картинах, которые мог бы написать, и о том, проект какого же это моста хотят получить английские заказчики. Через Темзу? Через Тау? Он думал о сладком горошке. Теперь у него будет время и для политики. Сначала он выдвинется кандидатом в окружной совет, потом – в палату депутатов. А потом – почему бы и не в бундестаг? Если там у них все чисто, то квота для инвалидов должна быть больше квоты для женщин. А если квоты для инвалидов еще нет, он потребует ее ввести. Сладкий горошек для всех!
Потом мысли куда-то улетучились. Он смотрел на рейхстаг. Под куполом крохотные человечки бегали по винтовой лестнице вверх и вниз. Они бегали на здоровых ногах. Но он не завидовал им. И не завидовал человечкам, на здоровых ногах проходившим по улице и бежавшим вдоль реки. Женщины должны принести ему кошку – или двух. Двух маленьких кошек. Если они этого не сделают, он объявит забастовку.
Обрезание
1
Празднование закончилось. Почти все гости разошлись, почти все столы были убраны. Наводившая порядок девушка в черном платье и белом переднике отдернула портьеры, раскрыла окна и впустила в комнату солнце, ветер и шум. По Парк-авеню шуршал поток машин, периодически останавливался перед светофором, пропускал скопившиеся на поперечной улице и нетерпеливо сигналящие машины и снова приходил в движение. Ворвавшийся ветер взвихрил и унес дым и запах сигар.
Анди ждал, когда вернется Сара и можно будет уйти. Она пропала куда-то со своим младшим братом, бар-мицву[14 - Бар-мицва – торжественная церемония вступления в совершеннолетие мальчика, которому исполнилось 13 лет; в этот день он приглашается в синагогу на чтение Торы.] которого праздновала семья, и оставила Анди наедине с дядей Ароном. Дядя Арон был приветлив, и вся семья была приветлива, даже дядя Иосиф и тетя Лия, о которых Анди знал – Сара рассказывала, – что они были в Освенциме и потеряли там родителей, братьев и сестер. Его спрашивали, чем он занимается, как живет, откуда он родом и чего хочет от жизни – все то, о чем спрашивают у молодого человека, которого дочь, или племянница, или молодая двоюродная сестра впервые приводит на семейное торжество. Никаких затруднительных вопросов, никаких вызывающих замечаний, задевающих намеков – ничего такого не было. Если бы кто-то ожидал, что он должен чувствовать себя иначе, чем какой-нибудь голландец, француз или американец, Анди бы это заметил; нет, приняли любезно, с благожелательным любопытством во взглядах, приглашающим и его бросить любопытствующий взгляд на членов их семьи.
Но он чувствовал себя не в своей тарелке. Одно его неверное слово, один неверный жест – и все, видимо, будет разрушено. Насколько правдоподобна эта благожелательность? Насколько она надежна? Или она может быть в любой момент отменена и отозвана? Разве дядя Иосиф и тетя Лия не вправе дать ему почувствовать при прощании, что больше не хотят его видеть? Эта необходимость избегать неверных слов и неверных жестов держала в напряжении. Анди не знал, что вообще может быть истолковано неверно. То, что он служил в армии, а не отказался? Что у него в Германии нет еврейских друзей и знакомых? Что для него в синагоге все было незнакомо и чуждо? Что он ни разу не был в Израиле? Что не смог запомнить имена присутствующих?
Дядя Арон и Анди сидели в конце длинного стола; между ними был угол стола, белая скатерть в пятнах и крошках, их смятые салфетки и пустые рюмки. Анди крутил между большим и указательным пальцем ножку рюмки, в то время как дядя Арон рассказывал о своем плавании по Средиземному морю. Он отвел себе на это плавание восемьдесят дней, как Филеас Фогг[15 - Филеас Фогг – герой романа Жюля Верна «Вокруг света за 80 дней».] на путешествие вокруг света. И как Филеас Фогг, он нашел в этом плавании жену – дочь одного еврейского рода, переселившегося где-то в 1700 году из Испании в Марокко. Дядя Арон рассказывал охотно и с юмором.
Потом он заговорил серьезно.
– А вы знаете, где ваши предки тогда жили и что делали?
– Мы… – Ответить на вопрос Анди не успел.
– Наши – единственные в местечке – пережили большую чуму тысяча семьсот десятого и поженились; он из простой семьи, а она – дочь рабби. Она научила его читать и писать, и он начал торговать лесом. Их сын лесную торговлю расширил, а их внук стал самым крупным лесным торговцем в черте оседлости или, уж во всяком случае, в польских и литовских губерниях. Вы знаете, что это значит?
– Нет.
– Это значит, что после большого пожара в тысяча восемьсот двенадцатом он со своим лесом снова построил синагогу, еще больше и красивее, чем раньше. Его сын расширял лесную торговлю дальше. До тысяча восемьсот восемьдесят первого, когда сожгли его склад на юге, от чего он уже не оправился, ни как купец и ни как человек. Вы знаете, что было в тысяча восемьсот восемьдесят первом?
– Погром?
– Погром, погром. Это был самый большой погром столетия. После этого они уехали; два его сына забрали с собой его и жену, хотя они не хотели с ними ехать. И двадцать третьего июля тысяча восемьсот восемьдесят третьего года они приехали в Нью-Йорк. – Он замолчал.
– А дальше?
– А дальше? Дети тоже всегда это спрашивают. Как было в черте оседлости, и почему разгорелся большой пожар, и что написал рабби, умерший в большую чуму, потому что он таки написал, – ничего этого они знать не хотят. Но потом семья приезжает в Нью-Йорк, и они пристают: «А дальше? А дальше?» – Он снова замолчал и покачал головой. – Они жили в Нижнем Ист-Сайде и шили. Восемнадцать часов за пятьдесят центов в день, шесть дней за три доллара в неделю. Они сэкономили достаточно, чтобы Вениамин мог с тысяча восемьсот восемьдесят девятого обучаться в школе Альянса[16 - Всемирный еврейский альянс – организация, созданная в Париже в 1860 г. с целью обучения еврейских детей в странах проживания.]. Самуил поначалу кинулся в политику и писал для «Нейен цейт»[17 - «Новое время» (идиш).]. Но когда у Вениамина после неудач с лесом и старым платьем получилось с металлоломом, Самуил вошел в дело. В тысяча девятьсот семнадцатом они продали свою ломовую торговлю и с этой выручкой за один год сумасшествия войны и биржи составили себе состояние. Вы можете себе это представить? За один год – целое состояние?
Он не ждал ответа.
– В сентябре тысяча девятьсот двадцать девятого, за три месяца до краха биржи, они продали все ценные бумаги. Они влюбились, оба двое, в двух молодых сестер, которые в тысяча девятьсот двадцать четвертом приехали из Польши. Они влюбились и желали заниматься уже только сестрами, а ценными бумагами заниматься они уже не желали.
– О-о, любовь сильнее биржи. – На мгновение Анди испугался излишней дерзости своего замечания.
Но дядя Арон усмехнулся:
– Да, и с этими деньгами, которые в разгар экономического кризиса были редкостью, они купили то предприятие по сбору металлолома в Питсбурге, которое в тысяча девятьсот семнадцатом купило их ломовую торговлю, и еще одно в Далласе и стали одновременно и счастливейшими мужьями, и успешнейшими бизнесменами.
– Это всегда совпадает?
– Нет, а было бы хорошо. И где есть счастье без капли горечи? У Самуила и Ханны не было детей. Зато у Вениамина и Тирцы – трое. Моего брата, врача, вы знаете. – Он указал на отца Сары, задремавшего в кресле у окна. – Меня вы теперь тоже знаете, только еще не знаете, что я шлемиль, неудачник, и к славе семьи ничего не прибавил. С моей сестрой Ханной вы еще познакомитесь. И поверите вы или нет, но это она ведет дело, и она расширяет дело, и как она это делает, для меня загадка, но это славная загадка, с которой живем мы все – и кузен Иосиф с Лией, которые выжили и переехали сюда. Что делал ваш отец во время войны?
