– Миры. Был один, стало два. Пожалуй, куб более подходящая аллегория, представь два куба, совмещенных в четырех вершинах. Кубы вращаются, тогда как вершины неподвижны, более того, поскольку они совмещены, то являются общим элементом обоих миров. То есть на вершине в зависимости от везения или невезения можно попасть в тот или иной мир, – Карл прицелился.
– Они не могут вращаться при общих четырех вершинах.
– В классической геометрии не могут, но математика классической геометрией не исчерпывается, тем более, когда дело касается вещей столь неклассических. Восьмерка.
Шар послушно лег в угловую лузу. Карл же перешел на другой конец стола.
– Заодно допуская, что переходя из куба в куб спускаешься по грани, а даже в классической геометрии каждая грань ведет к двум вершинам, становится понятен тот факт, почему ты, Конни, из Южного пятна вышла в Северное… Что до остального… бог из машины… поздравляю, Коннован, весьма полезное знакомство.
– Она не бог, она – ребенок.
– А с чего ты решила, что Бог не может быть ребенком? И знаешь, честно говоря, я рад, что она заперта там, как-то не вдохновляет меня перспектива жить бок о бок с существом, чьи способности не поддаются анализу, а специфика возраста не позволяет надеяться, что у нее хватит ума их не использовать. Барьер, что бы он из себя не представлял, скорее во благо. Пятерка.
Удар, и плюс пять очков.
– Значит, экспедиций больше не будет? – спросила Коннован.
– Как по мне, то не хотелось бы, к подобным предупреждениям следует относиться более чем серьезно. Если столкнуть кубики, читай остановить вращение, то грани окажутся в одной плоскости времени и пространства, и тогда… две вещи не могут занимать одну и ту же точку одномоментно, какая-то из них исчезнет. Двойка.
Промах. Шар, ударившись о край бортика, откатился назад. Минус пять и довольно неплохие шансы уравнять счет.
– Советую попробовать с девяткой, ну или тройку. Тройка надежнее, но потом девятку не возьмешь. – Карл сел в кресло и, плеснув в бокал вина, поднял. – Ну, желаю удачи.
Девять. Три. Четыре. Одиннадцать. Пятнадцать. То ли пожелание легло, что называется в руку, то ли злость помогала, но партия осталась за ним. И следующая тоже. И последняя. А злость ушла.
– Поздравляю, успехи делаешь, – Карла проигрыш не огорчил, он спокойно собрал шары в ящик, обтер кий от мела и поставил на стойку. – Ладно, время позднее… или раннее, потом поговорим. Конни, солнце, тебе отдыхать пора.
Злость вспыхнула с новой силой… какого черта…
– Какого черта ты ведешь себя, точно бык на корриде? Красной тряпкой перед носом помашут, а ты и летишь на нее… – Карл снова сидел в кресле перед камином, только на сей раз не работающим. Начищенная до блеска каминная решетка, выложенное кирпичом нутро и вылизанный огнем до черноты крюк.
– Что такое коррида?
– Коррида? Извини, постоянно забываю, что некоторые вещи здесь не известны. Коррида – это такое развлечение, когда два придурка – человек и бык – пытаются убить друг друга.
– Я не придурок.
– Да ну? А похоже, – Карл закрыл глаза. – Беспочвенная ревность, бессмысленная злость… ради чего? Вернее, из-за кого?
– Она останется со мной.
– Так я разве против?
– В Хельмсдорфе.
– Подожди еще неделю… пусть она хотя бы постоять за себя сможет, если что… – Карл зевнул. – Полагаю, будет весело…
Коннован
Неделя, которую я почему-то непременно должна была провести в Саммуш-ун, оказалась на удивление долгой, тем более что Рубеус куда-то исчез, вернее, я знала, куда – у Хранителя много дел, тем более во время войны – но от знания легче не становилось. Карл заглядывал редко, поэтому сегодняшнее приглашение на ужин стало приятной неожиданностью. Тем более, что еда на этот раз нормальная, а то от бульона с кашей меня уже мутит. В конце концов, чувствую я себя почти нормально.
– Ну, милая, должен тебя поздравить, выглядишь ты, конечно, отвратительно, но зато жива, хотя по всем показаниям выжить не должна была. Ты ешь, ешь, не стесняйся.
Ем. Горячее мясо, острый соус… Терпкое вино приятно пощипывает губы, и голова слегка кружится, то ли от хмеля, то ли от счастья. Карл сидит напротив, смотрит так, изучающе, словно не знает, что сказать дальше. Улыбается, только неискренне как-то. Странно, раньше я никогда не могла определить: искренне он улыбается или нет. Раньше я вообще не задумывалась о том, что Карл может быть неискренен.
– Еще вина? Попробуй с сыром, по-моему, вкусы великолепно дополняют друг друга.
Сам он ничего не ест, хочет поговорить со мной. Откуда я это знаю? Просто знаю и все. У сыра теплый желтый цвет, кое-где разломанный зелеными нитями плесени.
Нити – Тора – База… задание, которое я не выполнила.
– Как самочувствие?
– Нормально. Гораздо лучше, чем пару дней назад. А шрамы скоро исчезнут?
– Шрамы… – Карл взял со стола белую салфетку и сложил пополам. – Не хотелось бы лгать, но… никто на моей памяти не получал ожоги настолько обширные и глубокие. Вернее, получать – получали… сразу, когда появились первые… существенные результаты, первая партия генмодифицированных солдат и выяснилось, что при всех видимых плюсах вроде силы, скорости и выносливости имеется один существенный минус – абсолютная неустойчивость к ультрафиолету. Так вот, проект даже собирались закрыть, кому нужны воины, которые боятся дневного света. В то же время провели серию экспериментов, чтобы выяснить, насколько серьезна данная проблема, так вот, Коннован, при световых ожогах, площадь которых превышает тридцать процентов площади тела, наступает шок и смерть.
– Тридцать процентов? – У меня кусок в горле застрял. Нет, я конечно знала и о проекте, и об экспериментах, но сами цифры… тридцать процентов – это же… нереально.
– Тридцать, – подтвердил Карл. – У тебя, насколько могу судить, около семидесяти – семидесяти пяти. Прибавь сюда повторный ожог, уже не солнечный, а температурный и длительный период голодания. Ты просто-напросто не могла выжить, однако выжила, чему я искренне рад, но организм твой находится на крайней степени истощения, восстанавливаться придется долго, не день-два, как раньше, а год, или десять, или сто…
– Или вообще никогда.
– Вполне возможно и такое, – кивнул Карл. – Но я склонен полагать, что со временем все наладится, в конце концов, заживление идет, но крайне медленно. Потерпи, потом решим, что с этим делать, в конечном итоге, красавицей ты никогда не была.
– С-спасибо. – от подобного комплемента пропал аппетит. Я знаю, что не слишком-то красива… была не слишком-то красива, но и не уродлива, как сейчас.
– Ты выжила, Коннован, а это главное. Остальное – не так и важно, поверь моему опыту. – Карл, откинувшись на спинку стула, зевнул. Вежливый намек на то, что тема закрыта. – Лучше скажи, что собираешься делать дальше? Знаю, ты приняла приглашение Рубеуса.
– Ты против?
– Да нет, в общем-то дело твое, но… ты уверена, что ты хочешь именно этого?
– Он мне нужен. Я… я шла ради него. Тебе интересно, почему я выжила? Я хотела выжить, я хотела вернуться к нему. Я разговаривала с ним там, когда совсем тошно становилось, когда оставалось одно желание – лечь и сдохнуть, я…
– Я понял, – Карл жестом обрывает мои невнятные объяснения. – И, поверь, мне жаль, что так получилось. Я просто надеюсь, он знает, что делает. Ладно, не бери в голову… лучше попробуй белое, по-моему, чуток кисловато.
Странный разговор оставляет легкий привкус страха. А вино и вправду кисловато.
Глава 6
Фома
Тихо. Печь пышет жаром, который стекает с выбеленных боков, расползаясь по комнате. Сидеть рядом с печью невозможно, и Фома отодвинул стол к окну. Тем более, что оттуда удобнее наблюдать за Ярви.
Смотреть на то, как она вышивает, приятно, игла серебряной искрой мелькает в тонких пальцах, а длинная цветная нить ровными стежками оседает на жесткой мешковине. Нитки с иголкой принес Михель, и круглые, деревянные пяльцы, и пять метров жесткой ткани, вроде бы как в подарок от Гейне.
После визита Рубеуса Ярви стала спокойнее, скарт носила не снимая, и даже решалась выходить на улицу, но только с Фомой. Ну или Михелем, вот уж кто принял решение Повелителя если не с радостью, то хотя бы с облегчением, которого и не пытался скрывать.
А еще Ярви стала улыбаться, пальцы то и дело касаются скарта, а щеки вспыхивают румянцем. Красивая. Слишком красивая для него. И снова ни одной мысли о работе, белый лист бумаги так же чист, как и час назад, но Фому это совершенно не расстраивает.
– А о чем ты сейчас пишешь?
– Да так… о людях. И не совсем людях. О том, что иногда люди не совсем люди и… я окно открою, а то жарко.
– Дом выстынет, да и сам застудишься, – Ярви отложила вышивку в сторону. – Михель утром приходил, говорил, что свинью бить пора, а батько занемог, так помочь надо бы. Я сказала, что поможем.
Кровь на руке, тонкая липкая пленка на пальцах и темная, почти черная капля, стекающая вниз по запястью. Запах… дурманит, вызывает приступы тошноты.
– Что с тобой? – Ярви вытирает руки тряпкой, та уже пропиталась кровью и воняет… как же избавиться от запаха. Хотя нет, он не плохой, запах, скорее непривычный, но приятный.
– Тебе плохо? Ты что, никогда не видел, как свиней бьют?
Свиней? Не видел. Как режут людей – видел, а вот свиней не доводилось. На самом деле ничего сложного, узкий загон, взрытая черная земля, корыто с водой и пропитанные смолой факелы в углу. Михель стоит у корыта, а Фоме нужно открыть дверь хлева и выгнать свинью наружу. А она не выходила, только испуганно хрюкала, забиваясь в вонючую темноту хлева. Заходить внутрь было жутковато, но Фома зашел и хворостиной перетянул дрожащую жирную тучу.
Что было дальше – он не видел, специально задержался внутри, чтобы не смотреть. В хлеву пахло навозом и гниющей соломой, от которой подымался уютный пар. Сквозь тонкую стену было слышно, как тяжко дышит корова и блеют овцы. Истошный визг и тишина, можно выходить, но Фома медлил, выходит, что не зря.
– Попробуй, – Ярви протянула черный кусок печени, с которого перезревшими ягодами брусники скатывались капли крови. – Это вкусно.
Фома осторожно взял кусок, еще теплый, живой. Свиная туша лежит тут же, воняет паленым волосом и мыльным раствором, правда, кровью все-таки больше. Опаливали свинью вдвоем с Михелем, потом Ярви и Гейне долго отмывали ее, соскребая грязь и черную обуглившуюся кожу. Потом пришло время разделывать, и к той, пролитой и тщательно собранной Гейне крови, добавилась новая.
Да что с ним такое происходит?
– Да ты ешь, ешь, это вкусно.
На вкус сырая печень похожа… ни на что не похожа, первый рвотный позыв уходит, а вместо него появляется давно забытое ощущения тягучего, медового счастья. Кровь, ему нужна кровь… или мясо, разницы нет, главное, чтобы сырое и теплое.
Наваждение исчезает столь же внезапно, как и появляется. От сизо-лиловых свиных кишок подымаются облачка белого пара. Ярви деловито складывает их в ведро, а они выскальзывают… точно живые. Фома зажал себе рот, чтобы не стошнило.
Это с непривычки, он же никогда не видел прежде, как свиней бьют.
Вальрик
Новые казармы разительно отличались от привычных, их даже казармами назвать нельзя было: отдельные комнаты, чистые, аккуратные, стерильные. Никаких запахов, никаких эмоций, ничего, за что можно было бы ухватиться. И распорядитель этого дома имел вид серо-бесцветный, под стать стенам.
– Тут жить станешь, – к появлению Вальрика распорядитель Юрм отнесся с полным равнодушием. – Завтрак, обед и ужин внизу. Личные вещи…
– Нету.
– Личные вещи оставлять в комнате. Иное имущество – в специально отведенном секторе.
– Какое «иное имущество»? – Вальрик огляделся, пожалуй, здесь ему нравилось еще меньше, чем в старых, пропитанных ненавистью казармах Деннара, или в агрессивно-чужих Иллара. Но ничего, со временем привыкнет.
– Женщина, – несколько раздраженно отозвался Юрм. – Иное имущество – в третьем секторе. Не стоит беспокоиться, условия хорошие. В случае смерти владельца имущество отходит к камраду Унду. Ну или можно завещание оставить, камрад Унд обычно прислушивается к пожеланиям. Камрад Унд ценит хороших бойцов.
– Я могу видеть Уллу?
– Да. Сегодня тренировок нет. Завтра будет составлен индивидуальный график, время встреч с женщинами будет установлено.
Н-да, мастер Фельче, конечно, предупреждал, что новый хозяин отличается почти маниакальной страстью к порядку, но все равно как-то не приятно.
– В комнате соблюдать чистоту, – предупредил Юрм и почти благожелательно поинтересовался, – проводить в третий сектор?
Комната Джуллы почти ничем не отличалась от его собственной, только стены выкрашены не серой, а бежевой краской, и окна выходят на внутренний дворик. Ярко-зеленая трава, два невысоких деревца и низкий, неопрятно-лохматый кустарник, крупные листья которого отливают глянцем.
Джулла плакала, смахивая слезы ладошкой, ее сумка стояла на полу, возле кровати, а толстое меховое одеяло – прощальный подарок мастера Фельче – пыльным комом валялось в углу.
– Что случилось? Тебя кто-то обидел?
Джулла отрицательно замотала головой.
– Тогда почему ты плачешь? Хочешь назад? Я могу попросить и…
– Нет, – она поспешно вытерла слезы. – Назад – нет. С тобой.
– Тогда почему плачешь?
– Здесь… здесь… не есть хорошо… зло… тяжело… – она замолчала.
– Мне здесь тоже не нравится, – Вальрик провел рукой по волосам, мягкие… наверное, впервые за долгое время он пожалел, что не в состоянии ощущать настоящие запахи. От Джуллы пахло бы… светом. Нет, светом от нее пахнет сейчас, ярким, успокаивающим, совершенно неподходящим этой чуждо-серой обстановке.
По какому праву он забрал ее сюда? Утешительный приз, как выразился мастер Фельче? Но ведь можно и нужно было отказаться, у него нет будущего, и Джулла заслуживает лучшего.
– Наверное, тебе лучше вернуться.
А ему останутся воспоминания, много света, белые волосы, карие, в черноту глаза и редкие робкие прикосновения.
– Нет, – Джулла обнимает его и, испуганно заглядывая в глаза, шепчет. – Нет. Здесь. С тобой.
К обеду он все-таки опоздал.
Но до чего же здесь любят серый цвет, будто других красок и не существует. Или просто этот цвет наиболее соответствует главному закону империи. Не выделяться. Даже если никто не видит.
Столовая в полуподвальном помещении, крошечные окна похожи на бойницы, света проникает мало, и тот какой-то тусклый, мутноватый. Редкие солнечные пятна на потолке, бледные серо-зеленые стены, отвратительно голые, под стать полу. Длинный стол, люди… человек десять. Нет, восемь, если с Вальриком считать, то девять.
– Опаздываешь, – недовольно заметил Юрм. – Опаздывать не принято. Нарушение режима может вызвать неприятные последствия…
– В первый и последний раз, – пообещал Вальрик. – Чем тут кормят?
Кормили прилично, вот только атмосфера равнодушного отстраненного молчания напрочь отбивала аппетит. Н-да, весело здесь будет…
Коннован
Черная громадина Хельмсдорфа, казалось, вросла в саму плоть скалы, причудливо изогнутые башни почти дотягивались до звезд, тогда как тяжелая ломаная линия стены нависала над пропастью. Раньше здесь все было иначе, не лучше, просто иначе.
Изнутри сложенная из крупных камней стена выглядела неприятно скользкой, она прижимала узкую подкову двора к черному боку замка. Здесь я буду жить… странно. Рука Рубеуса ободряюще сжимает ладонь. Все будет хорошо…
Семь ступенек, черная, укрепленная железными полосами дверь, потом еще одна… три ступеньки и сумрачная пустота холла. Красиво. Потолок где-то высоко-высоко, тонкие стебли колонн утопают в темноте, редкие светильники желтыми шарами зависли между полом и потолком.
