Перейти к содержанию

Большая советская экономика. 1917–1991

Автор:

4,4 80+ оценок читателей Рунета
Категория
история экономики
Год издания
Издательство
Эксмо
ISBN
978-5-04-216294-7
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Труд экономиста и историка Алексея Сафронова — первая книга, вместившая под одной обложкой всю историю советской экономики, от военного коммунизма до перестройки. Вооружившись цифрами и источниками, автор хладнокровно исследует каждый из этапов существования СССР и отвечает на главные вопросы: «что это было?», «почему все закончилось именно так?» и «могло ли быть по-другому?» В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

Читать «Большая советская экономика. 1917–1991» — Алексей Сафронов онлайн

Страница 6 из 8

В решении этой задачи партия и правительство использовали целый ряд мер, представляющих собой смесь агитации, поощрения и принуждения. Сейчас сложилась традиция оценивать их преимущественно с морально-этических позиций, но в то время, видимо, господствовал более прагматичный подход: все, что работало на результат, считалось приемлемым.

Ниже перечислены основные инструменты, которые позволили успешно справиться с указанным комплексом задач. Разберем сначала их, а потом обратимся к фактографии первых пятилеток.

Сворачивание НЭПа

Нет какой-то одной официальной даты, дня, когда отменили НЭП. Вместе с тем можно выделить ряд этапных моментов, которые демонтировали основы этой экономической модели. Важнейшим из них стало нарушение добровольности при государственных закупках сельскохозяйственной продукции у крестьян, но можно отметить и ряд других.

Золотой червонец сохранял свою конвертируемость всего два года. До 1926 года червонцы свободно вывозились за границу и даже котировались на ряде бирж крупнейших западноевропейских городов. Нехватка экспортных товаров вынуждала правительство продавать за рубеж золото для финансирования импорта и поддержания конвертации червонца на мировых биржах. Чтобы воспрепятствовать валютной спекуляции и бесконтрольному отливу золота за границу, в 1926 году был запрещен вывоз советской валюты за пределы СССР, а в 1928‑м – и ввоз червонцев из-за границы [62, C. 83].

Параллельно шло наступление на частного торговца. В одном только 1929 году закрылось свыше 100 тысяч частных торговых единиц. Оборот частной торговли, составлявший в 1928 году 3,4 млрд рублей, в 1930 году упал до 1 млрд рублей, что равнялось 5,6 % всего розничного торгового оборота. В то же время стремительно росли обороты розничной госторговли и кооперации. В 1928 году их обороты вместе составляли 11,7 млрд рублей, в 1932 году – 35,5 млрд рублей. Рост оборотов государственно-кооперативной розничной торговли происходил на основе сокращения частной торговой сети, то есть частные лавки национализировались [46, C. 161]. Наконец, 11 октября 1931 года вышло постановление СНК «Об организации и составе Комитета цен при Совете труда и обороны», предусматривавшее также «ликвидацию остатков спекуляции со стороны частных торговцев».

В совокупности эти решения позволили изъять капиталы из сферы обращения, но одновременно заложили основы «ненавязчивого советского сервиса», который в последующие десятилетия был постоянным объектом едких шуток.

Постановление от 5 декабря 1929 года «О реорганизации управления промышленностью» вновь признало хозрасчет основным методом управления предприятиями и требовало перевести все предприятия на хозрасчет в кратчайшие сроки (напоминаю, что в этот период предприятия не имели экономической самостоятельности). Но изменилось само понимание хозрасчета. В период НЭПа хозрасчет практически сливался с коммерческим расчетом, тресты (основные хозрасчетные единицы того времени) должны были самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. Хозрасчет и появился в свое время от бедности и невозможности дальше содержать большинство предприятий на бюджетном финансировании. Теперь же хозрасчет должен был осуществляться, «чтобы предоставить предприятию право самостоятельно наилучшим образом определять пути и методы выполнения плана, снижения себестоимости, увеличения накопления, мобилизации внутренних ресурсов» [80, C. 377].

В постановлении от 5 декабря было прямо указано, что «при строжайшем соблюдении производственно-финансовой плановой дисциплины в рамках заданных лимитов предприятие должно быть самостоятельным». Это означало, что ни Госплан, ни Наркомат не указывают предприятию, как ему выполнять план. При этом разница между плановой и фактической себестоимостью при соблюдении требований по качеству «является основным показателем успешности работы предприятия». Другими словами, предприятие должно: 1) выполнять план; 2) делать это как можно экономичнее. Часть экономии на себестоимости оставлялась в распоряжении самого предприятия в качестве поощрения.

Таким образом, с конца 1929 года коллектив предприятия был заинтересован не в увеличении прибыли от продажи товаров на рынке (вопрос сбыта готовой продукции вообще выводился из обязанностей предприятия), а в снижении себестоимости производства.

В развитие этого принципа вышло постановление президиума ВСНХ от 12 ноября 1931 года о переходе на цеховой хозрасчет. К 1 января 1932 года все цеха всей промышленности должны были быть переведены на хозрасчет. При старом понимании хозрасчета это бы означало, что цеха завода должны начать торговать друг с другом. При новом это значило всего лишь то, что каждый цех должен знать затраты труда, сырья и материалов на своем участке работы и иметь задания по их снижению.

Сворачивать концессии стали одновременно с изменением отношения к НЭПу и идеям «рыночного равновесия». Иностранные концессии никогда не играли заметной роли в экономике СССР, их наличие было скорее констатацией намерений большевиков пускать в страну капиталистов «для пользы дела» и учиться у них организации хозяйства. К концу 1920‑х годов в СССР оставались только 59 концессий, 6 акционерных обществ и 27 «разрешений на деятельность». Конец иностранным концессиям положило постановление СНК СССР от 27 декабря 1930 года «Об организации концессионного дела», согласно которому все прежние договоры о концессиях были аннулированы (за некоторыми исключениями), а Главконцеском был низведен до уровня совещательного органа. Несколько концессий продолжали существовать и позже, последние были ликвидированы только к 1958 году [81], но изменение отношения к иностранным предприятиям было очевидным.

Постановление от 5 декабря 1929 года содержало требование упростить систему налогообложения промышленности по принципу единого отчисления от прибылей. Уже 16 декабря вышло постановление о перестройке налоговой системы, 2 сентября 1930 года – еще одно.

Первым из этих двух постановлений ряд налоговых отчислений консолидировался в налоге на прибыль (20 % с суммы чистого дохода) и менялся порядок приоритетов в использовании прибыли после налогообложения: раньше из нее формировались разнообразные фонды предприятий (резервный, промышленный, улучшения быта рабочих и тому подобное), а остаток (если он был) перечислялся в бюджет, а теперь было установлено, что 47,5 % чистой прибыли сразу перечисляется в бюджет, а уже из остального формируются фонды.

Однако что старые, что новые предприятия на этапе реконструкции и нового строительства прибыли практически не имели, расходы росли опережающими темпами, а отдача от нового строительства должна была наступить только во второй пятилетке. Это делало всю бюджетную систему, основанную на отчислениях от прибыли, крайне непрочной. Фонды предприятий были отменены (позднее, когда производственный процесс наконец будет налажен, вместо них введут фонд директора), но требовалось более радикальное решение.

Второе постановление (от 2 сентября 1930 года) решало проблему тем, что вводило налог с оборота, который практически вплоть до косыгинской реформы был основным способом перераспределения прибавочного продукта.

В налоге с оборота были объединены акцизы, промысловый налог, гербовый сбор, местные налоги и сборы, доходы от леса и недр, арендная плата за пользование землей – всего 53 вида существовавших ранее платежей. Налог с оборота взимался с конечной продукции, реализуемой населению, и представлял собой разницу цен (оптовой цены промышленности и розничной в магазине), или твердую сумму с единицы производимой продукции, или долю от ее цены. В современной российской налоговой системе аналогичным образом работают акцизы и налог на добавленную стоимость (НДС).

Теперь с любой продукции, покупаемой населением, определенный процент в виде налога с оборота шел в бюджет и направлялся на капитальное строительство. Отчисления от налога на прибыль исчезали при отсутствии прибыли, а налог с оборота исчез бы только в случае, если бы население вообще перестало что-либо покупать. Таким образом, покупая товары, граждане одновременно финансировали развитие тяжелой промышленности. В 1927/28 году, то есть накануне пятилетки, платежи, позднее объединенные в налог с оборота, обеспечивали 33,9 % доходов бюджета СССР. Уже в год введения налог с оборота обеспечил 40,7 % доходов бюджета, а к 1932 году доля налога с оборота в доходах бюджета выросла до 51,5 %.

Одновременно были отменены промысловый и подоходный налоги, но процент отчисления в бюджет от чистой прибыли государственных предприятий повысили с 47,5 % до 81 %. Смысл этих изменений был в том, чтобы у предприятия, с одной стороны, все-таки была прибыль (как маркер, что предприятие работает над сокращением издержек; хозрасчет тут служил средством контроля), но при этом остатка прибыли, который после всех выплат оказывается в распоряжении самого предприятия, хватало бы максимум на выплату премий особо отличившимся рабочим, организацию производственной учебы, некоторое улучшение быта рабочих, но явно не на строительство новых цехов или модернизацию производственных линий. Средства на капитальные вложения централизовались в государственном бюджете и оттуда же распределялись, позволяя в широких масштабах финансировать одни предприятия за счет других, концентрировать средства на относительно небольшом количестве крупнейших «строек социализма». Этой же цели служила и кредитная реформа.

Еще в 1928 году был создан Банк долгосрочного кредитования промышленности. Через этот банк предусмотренные планом бюджетные средства поступали на крупные и средние стройки, что создавало неопределенность: является ли такое «банково-бюджетное» финансирование возвратным? В августе 1928 года всю накопившуюся задолженность разделили на возвратную и безвозвратную. Возвратными признали только 8,9 % кредитов [3, C. 242]. 23 мая 1930 года вышло постановление о том, что бюджетные ассигнования на финансирование промышленности являются безвозвратными. Предприятия не должны были возвращать полученные средства, и чтобы не допустить их разбазаривания, очень важно было наладить контроль за их рациональным и целевым использованием.

По постановлению ЦИК и СНК СССР от 30 января 1930 года «О кредитной реформе» государственным организациям воспрещалось отпускать товары и оказывать друг другу услуги в кредит. Коммерческий кредит давал возможность предприятиям кредитовать друг друга напрямую, минуя госбанк: за продукцию платили не деньгами, а векселем (обязательством заплатить позже). Такая практика была удобна предприятиям, но означала определенную самостоятельность в финансировании. Теперь Госбанк становился единственным расчетным центром. Для каждого предприятия устанавливался определенный лимит, в пределах которого ему на заранее известные цели отпускались денежные средства. После отмены коммерческого кредита выдача кредитов зависела от выполнения предприятием производственного плана, то есть были созданы условия для банковского «контроля рублем» [82, C. 29].

Тем же постановлением были образованы новые банки долгосрочного кредитования капитального строительства (Промбанк, Сельхозбанк, Торгбанк и Коммунальный банк). Госбанк занимался краткосрочным кредитованием.

Кредитная реформа изменила функции государственного банка. В капиталистической экономике банки не вмешиваются в работу предприятий, но оценивают их кредитоспособность, когда дают в долг средства. Рискованная идея или просто идея с длительным сроком окупаемости просто не получит финансирования. В СССР с 1930 года банк превращался в контрольно-расчетный центр, который своей деятельностью способствует выполнению предприятием плана выпуска. Вопросы доходности и возврата кредитов теперь отходят на задний план.

Кредитная реформа 1930 года потребовала корректировок в 1931 году, так как первое время Госбанк проводил платежи «автоматически», не заботясь, соответствует ли план реальности. После исправления этого недостатка в результате налоговой и кредитной реформ сложился мощный механизм перераспределения финансовых ресурсов, который обеспечивал их концентрацию на главных стройках пятилетки.

В советской экономике наличие денег было необходимым, но отнюдь не достаточным условием, они еще должны были быть обеспечены материальными ценностями (какой смысл иметь средства на покупку кирпича, если кирпичей нет ни в одном магазине?), но финансово рывок индустриализации был подготовлен, а система взаимоотношений между экономическими агентами, характерная для НЭПа, окончательно ушла в прошлое.

Внимательный читатель мог заметить, что описанные новации в управлении финансами и промышленностью относятся к концу 1920‑х годов, то есть стали реализовываться через год-полтора после официального начала пятилетки. Ход ее исполнения сам подсказывал, какие изменения необходимы. С одной стороны, в те годы правительство часто действовало без должной предварительной проработки мероприятий, с другой – оперативно реагировало на выявлявшиеся в процессе проблемы.

«Морально-политическое единство советского народа»

На первое место в числе факторов, сделавших реализацию пятилетки возможной, я бы поставил консолидацию общественного мнения и мобилизацию активной части населения на выполнение директив партии и правительства, то есть то, что в те годы в газетах называлось «морально-политическим единством советских граждан». В 1920‑е годы в СССР публичная политика не просто существовала, но была важнейшей чертой общественной жизни. Чуть не каждый год возникавшие «оппозиции» и «уклоны» вовлекали миллионы рядовых партийцев, комсомольцев, читателей советских газет в политические дебаты. Разумеется, борьба велась не совсем честно, центральный комитет вовсю пользовался административным ресурсом, чтобы мешать оппозиционерам распространять свою точку зрения, но поскольку стороны неизменно обращались к массам, тем так или иначе надо было делать выбор.

Я был знаком с крупным советским и российским ученым 1931 года рождения, биофизиком Р.Г. Хлебопросом. Он рассказывал, что его отец был коммунистом, коммунаром, слушателем коммунистической академии имени Свердлова, и в рассказах о 1920‑х годах неизменно подчеркивал: «Мы выбрали Сталина», подразумевая под «мы» себя и других таких же молодых партийцев. Победа над всеми оппозициями как раз и означала, что вокруг Сталина консолидировались не только Молотов с Кагановичем, но и множество неизвестных истории исполнителей на местах, которые принимали его риторику и были готовы проводить на местах политику партии.

В современной историографии много внимания уделяется сталинским жертвам, репрессированным и несогласным, и практически неисследованной остается мотивация тысяч и тысяч сталинцев, которые сделали построение фундамента социализма возможным. Определенный перелом в пренебрежении этой темой наступил с появлением работ Йохена Хеллбека [83] и Игала Халфина [84], но полноценное исследование того, как рядовые партийцы «выбрали Сталина» и сплотились вокруг него, еще ждет своего автора.

Коллективизация и раскулачивание

Г.М. Кржижановский в конце 1929 года подчеркивал, что особо трудным вопросом первой пятилетки была коллективизация крестьян. Рост социалистического сельского хозяйства должен был устранить «самое опасное, самое узкое место: все то, что мешает новым прочным формам производственной и социалистической смычки города и деревни» [85, C. 13].

Годы НЭПа показали, что реализация планов не может быть гарантирована, пока сельское хозяйство не охвачено плановым регулированием. Нужно было во что бы то ни стало создать рычаги для реализации планов не только в промышленности, но и в сельском хозяйстве, подчинить сельское хозяйство государственному планированию. Коллективизация была способом решения этой задачи.

Крестьян агитировали переходить от единоличного к коллективному ведению хозяйства начиная с самой Октябрьской революции, но вплоть до 1927 года процент коллективизированных хозяйств был крайне мал – порядка 1 %. Помимо того, что коллективное ведение хозяйства должно было воспитывать людей для коммунистического будущего, прививать навыки объединенного труда, колхоз теоретически позволял проще внедрять прогрессивные методы ведения сельского хозяйства: пахать землю тракторами, убирать урожай комбайнами, использовать достижения агрономической науки для правильного севооборота и применения химических удобрений. Теоретически – потому что ни тракторов, ни удобрений в нужных объемах советская промышленность произвести не могла по причине все того же порочного круга: «нет роста урожайности – нет роста экспорта – нет импорта технологий – нет роста индустрии – нет роста урожайности».

Помимо повышения производительности сельскохозяйственного труда, колхозы имели еще одно преимущество, которое афишировалось не так широко: хлебозаготовки с колхозами вести было гораздо проще, чем с единоличными крестьянами. Проще не только потому, что число контрагентов, с которыми приходилось иметь дело государственным заготовительным организациям, сокращалось, но и потому, что на колхозников было проще оказывать давление. Процесс этот начался сразу после утвердившего директивы первой пятилетки XV съезда партии – с января 1928 года.

К проведению хлебозаготовок были привлечены органы ОГПУ и милиции. На село было командировано огромное число партийных и советских работников из городов. Так, за январь-март 1928 года было мобилизовано 3580 ответственных работников губернского и окружного масштаба и 26 тысяч уездных, районных и волостных работников [63, C. 82]. Важно отметить, что никакие хозяйственные мероприятия не были бы возможны без партийного актива и хозяйственного аппарата, тысяч людей, готовых лично проводить политику партии. У коммунистов на местах было распространено мнение, что до сих пор большевики в деревне осуществляли эсеровскую программу и только чрезвычайные меры означают переход к настоящей большевистской политике [86, C. 15]. Кроме того, в 1928–1929 годах широко проводились конференции бедноты, создавались группы бедноты при сельских советах. Бедняки, как в 1918 году, становились помощниками коммунистов при изъятии хлеба у зажиточных крестьян. Как при комбедах, их услуги вознаграждались тем, что они получали четверть от найденных с их помощью запасов хлеба.

Нажим выражался в обходах дворов, незаконных обысках и арестах, разверстке обязательств по сдаче «излишков», закрытии базаров и тому подобном. Хлебозаготовки возросли, в первом квартале 1928 года было заготовлено на 75,6 % больше, чем в предыдущем квартале.

Но крестьяне весной 1928 года ответили на это сокращением запашки. Возникала опасность рецидива ситуации времен военного коммунизма, когда крестьяне старались не сеять больше необходимого для пропитания, зная, что излишки отберут. Для борьбы с этим с начала 1928 года стала расширяться практика контрактации, то есть договоров с крестьянами о продаже государству еще не выращенного урожая. Договор контрактации заключался заранее, весной, авансом. Предполагалось, что государство по нему тоже несет обязательства: может потребовать определенных способов производства (как сеять, количество семян, удобрение почвы и прочее), но обязано содействовать их реализации [41, C. 788]. Контрактация была «мягким» способом распространить плановое начало на крестьян-единоличников. Постановлением Политбюро «О хлебозаготовках» от 15 августа 1929 года для колхозов были введены принудительные сельскохозяйственные поставки по твердым заданиям. С 1928 года на крестьян стал оказываться все больший административный нажим, от них требовали заключать договора контрактации на определенных государством условиях, пока зимой 1932–33 годов контрактация не была заменена обязательными поставками (для колхозов): колхоз был обязан сдавать государству определенное количество продукции по определенным ценам, называемым заготовительными. У совхозов же вся продукция шла государству по определению. Введение обязательных поставок стало возможным благодаря ускоренной коллективизации сельского хозяйства, в основном завершенной.

Нажим на крестьян привел к появлению в партии летом 1928 года правой оппозиции. Ее лидеры – Рыков, Бухарин, Томский – требовали сократить нажим на крестьян, опасаясь, что он приведет к разрушению «смычки» и новой череде крестьянских восстаний. К сожалению, внятной альтернативы, которая бы позволила в сжатые сроки провести индустриализацию, они предложить не смогли, что, на мой взгляд, и предопределило их поражение.

На пленуме ЦК ВКП(б) 11 июля 1928 года Сталин открыто сказал, что крестьянство платит дань, добавочный налог из-за «ножниц цен», так как переплачивает за промтовары и недополучает за сельскохозяйственные продукты, и дань эта будет сохраняться не год и не два, а пока мы не разовьем промышленность и не сможем на этой основе удешевить промтовары [87, C. 645].

На словах июльский пленум отменил чрезвычайные меры в отношении крестьянства, но уже в ноябре 1928 года к ним вернулись вновь: отмена чрезвычайных мер тут же привела к перебоям с продовольствием в городах, с конца года местные власти стали стихийно вводить в городах союза карточную систему снабжения.

Пока что, однако, речь шла о нажиме на единоличников. На 1 октября 1928 года в стране было всего 37 тыс. колхозов [88, C. 507]. Для сравнения, индивидуальных крестьянских хозяйств было 25,6 млн. Тракторов в сельском хозяйстве было 26,7 тыс., то есть менее чем по одному трактору на колхоз [89, C. 530]. Материальной базы для резкого роста числа колхозов еще не было. А политическая необходимость увеличить хлебозаготовки – была. Подготовительные мероприятия к коллективизации разрабатывались в течение 1928–29 годов и сочетали «кнут и пряник».

«Пряником» был доступ к новой технике. Еще в 1926–27 годах началось сооружение тракторного завода имени Ф.Э. Дзержинского и Ростовского завода сельскохозяйственных машин (Ростсельмаша), но в строй они вошли только в 1930 и 1931 годах. За 1928/29 хозяйственный год в сельское хозяйство поступило 9,5 тыс. тракторов, из них отечественных только 2,8 тыс. На 1 октября 1929 года во всем СССР было 34,9 тыс. тракторов [90, C. 248]. Идея сдавать дефицитную технику в прокат лежала на поверхности.

Совхозы первоначально задумывались как «маяки социализма», выполняющие скорее агитационную и культурно-просветительскую, нежели хозяйственную функцию. Они должны были показывать крестьянам преимущества современной техники и коллективного труда. На 1928 год в стране было всего 1407 совхозов. Осенью 1927 года в одном из них, совхозе имени Шевченко Березовского района Одесского округа, была сформирована первая в стране тракторная колонна, которая разъезжала по деревням, демонстрируя преимущества трактора перед традиционными способами вспашки и уборки урожая. В 1928 году тракторные колонны были организованы уже при 73 совхозах, которые выделили в общей сложности 700 тракторов для обслуживания крестьянских хозяйств [91, C. 46].

Низовой опыт был замечен в центре, и в ноябре 1928 года первая тракторная колонна совхоза имени Шевченко была преобразована в первую Машинно-тракторную станцию (МТС). МТС оказывали услуги, как сейчас сказали бы, горячего лизинга, то есть сдачи в аренду тракторов вместе с трактористами. Это позволяло решить не только проблему нехватки средств у крестьян-единоличников и колхозов на покупку сельхозтехники, но и (частично) проблему нехватки самой сельхозтехники. За услуги МТС надо было платить, и довольно много. Постановлением ЦК партии от 5 января 1930 года колхозам было дано право выкупа техники у МТС, но уже 29 декабря 1930 года это право было отменено [92, C. 11]. Еще раньше, 15 июня 1928 года, Совет труда и обороны принял постановление, обязывающее снабженческие органы направлять все тракторы в совхозы, колхозы и прокатные пункты, то есть продажа тракторов крестьянам-единоличникам была запрещена [93, C. 80]. Единственным способом доступа к новой сельхозтехнике становилось вступление в колхоз.

МТС стали не только проводниками технической революции в деревне, но и инструментом контроля государства за колхозами и одним из способов получать от них требуемые количества сельскохозяйственной продукции. Для централизованного руководства всеми МТС 8 мая 1929 года был образован Трактороцентр, а 5 июня 1929 года появилось постановление СТО «Об организации машинно-тракторных станций», по которому МТС должны были создаваться в плановом порядке и становиться основным способом снабжения колхозов сельхозтехникой.

Для обеспечения материальной базы коллективизации уже в июле 1929 года начался пересмотр заданий только что принятой первой пятилетки. Утвержденным в мае вариантом пятилетки предполагалось за пять лет произвести сельскохозяйственных машин на 288,3 млн рублей, а новые задания были в четыре раза выше: 1148,4 млн рублей. Это означало, что продукция сельскохозяйственного машиностроения по уточненному плану должна была вырасти за пятилетку более чем в семь раз [93, C. 82]. Вопрос, что будет с новыми колхозами, если намеченных темпов достичь не удастся, оставался открытым.

Параллельно готовился другой рычаг коллективизации – финансовый «кнут». В стране с 1923 года существовал сельхозналог, который платился с дохода от личного хозяйства крестьян по прогрессивным ставкам. На 1928/29 хозяйственный год были приняты повышенные ставки сельхозналога. Для Иваново-Вознесенской губернии, к примеру, они выросли в среднем с 24 % до 43,7 % [82, C. 41].

Колхозам, наоборот, с 1927 года стали предоставляться налоговые льготы. До 1927 года колхозы платили сельскохозяйственный налог по повышенной ставке, превышавшей ставку налогового обложения единоличных середняцких хозяйств. С 1927 года колхозы с доходом на одного едока до 30 рублей полностью освобождались от налога; с доходом, не превышавшим среднего дохода единоличных хозяйств по волости или району, получали скидку: сельскохозяйственные артели до 40 %, коммуны до 60 %, а с доходом выше среднего – артели до 25 %, коммуны до 30 % [93, C. 78].

Но и это было не все. В те годы существовала практика индивидуального налогообложения. По постановлению СНК для 2 % крестьянских хозяйств надо было установить индивидуальные ставки налоговых отчислений со всех заработков (а не только с доходов от подсобного хозяйства) (!) [82, C. 42]. Если на один крестьянский двор, облагаемый в обычном порядке, в 1928/29 годах в Сибирском крае в среднем приходилось 27 рублей сельхозналога, то на облагаемый индивидуально – 287 рублей. Это в три раза превышало сумму, взысканную с этих же хозяйств в предыдущем году [94, C. 15]. В то же время повышался необлагаемый минимум, то есть с нажимом на кулацкую верхушку деревни устанавливались льготы бедноте, которая привлекалась к выявлению тех односельчан, на которых можно было навесить индивидуальный налог. За недоимки по сельхозналогу власти имели право описать имущество.

В июне 1929 года Центральная комиссия по чистке советского аппарата приступила к проверке сотрудников Народных комиссариатов финансов, труда, юстиции и земледелия. Спущенная на места инструкция разъясняла, что аппарат надо очистить от элементов «…срастившихся с нэпманом и кулаком, мешающих бороться с волокитой…» [82, C. 19]. Народный комиссариат финансов в годы НЭПа заслужил славу консервативного ведомства, заботящегося об устойчивости рубля и в штыки воспринимающего любые попытки резко нарастить бюджетное финансирование промышленности. Он даже претендовал на статус главного планового органа, считая, что косвенными финансовыми мерами можно управлять развитием промышленности лучше, чем прямым администрированием. Чистка готовила Наркомфин к его новой роли: не следить за устойчивостью денежного обращения, а помогать собирать налоги в бюджет.

За 1928–29 годы в целом по СССР объем платежей по налогу у 12,4 % кулацких дворов увеличился почти вдвое, а у 52,6 % середняцких – на 15 % [94, C. 16]. Налог взимался в деньгах; чтобы его заплатить, крестьяне должны были продавать свою продукцию. Так налоговыми средствами была искусственно повышена товарность сельского хозяйства, кулаки разорялись, крестьяне склонялись к вступлению в колхозы.

Параллельно продолжалось формирование на местах политического актива из числа бедняков и батраков. К 1 января 1930 года по 14 областям и краям РСФСР насчитывалось 24 098 групп бедноты, которые объединяли 284 564 человека [93, C. 87].

7 ноября 1929 года в «Правде» была опубликована статья И.В. Сталина «Год великого перелома», которая стала сигналом к началу массовой коллективизации. Под ее влиянием ноябрьский пленум ЦК ВКП(б) 1929 года принял резолюцию об итогах и дальнейших задачах колхозного строительства, где потребовал от местных советов, партячеек, комсомола и профсоюзов всемерного усиления внимания к делу коллективизации.

На село было решено направить 25 тысяч наиболее сознательных рабочих (вошли в историю как «двадцатипятитысячники»), чтобы усилить работы по коллективизации и контрактации. В реальности это означало, что именно им надо будет возглавить колхозы, чтобы проводить в них правильную партийную линию. На сознательность председателей колхозов, выбранных из самих крестьян, власти не очень-то надеялись. В резолюции было записано, что уже в следующую посевную кампанию (то есть весной 1930 года) партия «сплотит решающие массы крестьянства на осуществлении задач хозяйственного подъема и перехода к коллективным формам земледелия» [88, C. 625].

На местах партийные и государственные работники с энтузиазмом взялись за выполнение партийных директив. Уже в декабре Наркомфин РСФСР спустил на места совершенно секретный циркуляр, которым очищенному от сочувствующих кулакам элементов местному финансовому аппарату предписывалось провести мероприятия по решительной ликвидации недоимочности в частном секторе. На практике они вылились в полноценные облавы на кулаков, когда в секретности составлялись бригады из партийцев-финработников, командного состава милиции и ГПУ, а также рабочих, которые устраивали обыски у недоимщиков налогов с конфискацией найденного ценного имущества в счет уплаты налога [82, C. 23].

Выступая на конференции аграрников-марксистов 27 декабря 1929 года, Сталин озвучил лозунг ликвидации кулачества как класса. Уже 30 января 1930 года Политбюро утвердило спешно подготовленное постановление «О мерах по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации». ОГПУ предлагалось «направить в концлагеря 60 000 и подвергнуть выселению в отдаленные районы 150 000 кулаков».

Многочисленные свидетельства показывают, что на местах только ждали разрешения, чтобы начать раскулачивание. Вот один из документов, адресованных Сталину: «Работа по конфискации у кулаков развернулась и идет на всех парах. Сейчас мы ее развернули так, что аж душа радуется: мы с кулаком расправляемся по всем правилам современной политики, забираем у кулаков не только скот, мясо, инвентарь, но и семена, продовольствие и остальное имущество. Оставляем их в чем мать родила» [95, C. 287]. Имущество раскулаченных поступало в колхозы, укрепляя их материальную базу. Всего за 1930–31 годы было раскулачено и выслано 356,5 тыс. семей, или 1,68 млн человек [92, C. 46].

Почти одновременно с постановлением о раскулачивании, 5 января 1930 года, вышло постановление ЦК ВКП(б) «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству», которым устанавливалось, что к концу пятилетки вместо коллективизации 20 % крестьянских хозяйств (по посевной площади), как было предусмотрено пятилетним планом, коллективизация должна охватить все 100 % [88, C. 662].

Коллективизация и раскулачивание были двумя частями единой кампании: нажим на крестьян для вступления в колхозы без достаточных материальных выгод (трактора и удобрения будут позже) неизбежно рождал недовольство, которое могло бы вылиться в организованный протест против советской власти (чего опасались «правые» в партии). Превентивный удар по кулачеству должен был лишить протест руководителей и запугать остальных. Цель была достигнута: в записках с мест отмечалось, что в районах раскулачивания резко активизировалось вступление крестьян в колхозы [82, C. 52]. К концу февраля 1930 года в целом по СССР было коллективизировано уже 56 % хозяйств [96, C. 27]. Нажим коллективизации привел к всплеску антиправительственных выступлений, которые заставили на время снизить ее темпы, но не были достаточно массовыми, чтобы стать реальной угрозой режиму. Если за весь 1929 год было зарегистрировано 1300 мятежей, то за январь 1930‑го – 346 массовых выступлений (125 тысяч крестьян), за февраль уже 736 выступлений (220 тысяч участников), за первые две недели марта 595 выступлений (230 тысяч человек) [97].

2 марта вышла известная статья И.В. Сталина «Головокружение от успехов», в которой он обвинил низовые партийные организации в искривлении партийных указаний о том, что вступление в колхозы должно быть добровольным. 15 марта ЦК партии принял постановление «О борьбе с искривлениями партийной линии в колхозном движении». Как результат, к лету процент коллективизации упал до 21,4 %.

Однако перерыв был недолог: уже в сентябре 1930 года работа по коллективизации крестьянства развернулась с новой силой, в январе 1931 ЦИК утвердил контрольные цифры по коллективизации на 1931 год: не менее половины, а по главным зерновым районам – не менее 80 % крестьянских хозяйств [92, C. 10]. Поскольку к тому времени кулаки в общепринятом понимании этой категории уже были раскулачены, в законе о едином сельхозналоге на 1931 год указывалось, что признаки кулацких хозяйств устанавливаются местными властями применительно к местным условиям [92, C. 28]. Это давало возможность продолжать использовать индивидуальное налогообложение и прямую угрозу выселения к любым несогласным.

Коллективизация не только обеспечила возможность одномоментно нарастить хлебозаготовки в два раза (еще до увеличения урожайности!): как результат, крестьяне всеми правдами и неправдами бежали из колхозов в города. Таким своеобразным способом удалось обеспечить и зерновой экспорт для закупок оборудования, и минимально необходимое снабжение продовольствием городов, и снабжение строек социализма дешевой (правда, малоквалифицированной) рабочей силой.

Энтузиазм и соревнование

1 мая 1929 года на Красной площади прошел традиционный парад. Неделей ранее XVI партконференция утвердила «оптимальный» вариант первой пятилетки, двумя неделями позднее план первой пятилетки будет утвержден V Всесоюзным съездом советов, что придаст ему силу закона. Наркомвоенмор Климент Ворошилов на параде по этому случаю заверял демонстрантов, что задания пятилетки реальны, «но для этого необходимо, чтобы все трудящиеся горели единым желанием, единым стремлением, единой волей к строительству нового, социалистического общества…» [98, C. 85].

Развитие промышленности сталкивалось с целым рядом объективных и субъективных сложностей. Многие из них сводились к тому, что принято называть «человеческим фактором»: неумение или нежелание работать как непосредственно на производстве, так и в администрации. Кадровых рабочих после многих лет войн и революций осталось совсем мало, им на смену приходила зеленая молодежь, большей частью деревенская и часто неграмотная. Кроме того, материальных стимулов явно не хватало, изобилие товаров еще только предстояло создать.

Первые полгода пятилетки давали основания для беспокойства: себестоимость продукции росла опережающими темпами, как и зарплата, а рост производства, наоборот, отставал [98, C. 98]. В этих условиях в конце января 1929 года в «Правде» была впервые опубликована написанная еще в 1918 году статья В.И. Ленина «Как организовать соревнование?», которая немедленно стала основанием для бурной деятельности всего партийного и комсомольского актива.

Ключевое отличие социалистического соревнования от капиталистической конкуренции, как не уставали разъяснять учебники политграмоты, состоит в том, что целью соревнования является не просто выявление лучших, но распространение их опыта, чтобы все могли подтянуться до их уровня, работать продуктивнее и на этой основе в конечном счете обеспечить выигрыш всего общества.

Соревнование было не просто способом интенсифицировать труд, оно прививало новое, социалистическое отношение к труду, способствовало преодолению товарности, то есть экономической обособленности отдельных производств, так как взаимные обязательства и проверки частично стирали границу между «моим» предприятием, успехи которого меня живо интересуют, и остальными предприятиями, работа которых меня как бы и не касается.

В ноябре 1931 года на приеме иностранных делегаций в Госплане член президиума Г.Б. Лауэр приводил пример, когда над станком вешали плакат «На этом станке исполняется заказ Магнитогорского завода», и пояснял: «Это делается для того, чтобы рабочий помнил, что он работает не для того, чтобы получать заработную плату, а для того, чтобы произвести такую-то часть машины для Магнитогорского завода»[13].

Такое отношение ко всей стране как к «моей» собственности, о которой надо заботиться, разумеется, поддерживалось властями, рождая непривычные для нас формы советского демократизма: делегации лучших работников, приглашаемые в Москву на парады, ходили по наркоматам и требовали отчета у наркомов о проделанной работе, устранения недостатков, которые мешают работать исполнителям на местах. С шахтерами Донбасса встречались Ворошилов, Куйбышев и даже Сталин, они инспектировали завод «Динамо» и Народный комиссариат иностранных дел… [98, C. 77, 78, 92, 95, 100]. Вряд ли, конечно, шахтеры могли подсказать дипломатам что-то по существу, но сам принцип не может не вызывать симпатии.

Обмен опытом и элементы соревновательности использовались организаторами советской промышленности и раньше: в ходу были разнообразные смотры и переклички цехов, но в первой половине 1929 года организация соревнования приняла совершенно иной размах. Заводы, цеха и отдельных работников – от шахтеров до астрономов – поощряли подписывать договоры на социалистическое соревнование, в которых закреплялись повышенные обязательства друг перед другом. И люди подписывали эти договоры, выходили работать в выходные, сами требовали друг от друга отчета о ходе реализации обязательств, одобряли передовиков и высмеивали отстающих! Центральные власти, разумеется, стимулировали это движение, но без тысяч и тысяч юных комсомольцев – газетчиков, «оргов», самих рабочих, которые как умели пропагандировали соревнование, инспектировали цеха, бичевали в местных «правдах» бюрократов и бракоделов, – ничего бы не получилось.

Соревнование, по всей видимости, оказалось гораздо более успешным, чем просто попытки агитировать рабочих составлять встречные планы. Мотивацией составлять встречные планы была «голая» коммунистическая сознательность, которой явно не хватало, а когда те же повышенные обязательства оформлялись как соревнование с соседним заводом, в дело вступали еще и честолюбие, и материальные стимулы.

В первую пятилетку поражающие воображение плановые задания соединились с почти религиозным чувством «последнего решительного боя», который должен бросить всю страну в светлое будущее. Порыв этот умело поддерживался общественными организациями, в первую очередь местными отделениями партии и комсомола.

Партия сказала: «Надо!» – комсомол ответил: «Есть!»

Комсомол в этот период стал одним из основных поставщиков рабочей силы на «стройки пятилетки». Комсомольские организации были практически альтернативной системой, контролировавшей реализацию планов и способствовавшей их исполнению. Основная помощь комсомола строительству, конечно, шла по части улучшения организации труда и его дисциплины. Комсомольцы должны были подавать пример ревностного отношения к работе, а на упорствующих воздействовали «силой общественного мнения».

Конечно, обеспечить изобилие продуктов в магазине или материалов на стройке комсомол не мог, но комсомольцы по своим каналам могли контролировать четкое и своевременное производство сырья и материалов для «своих» строек и их первоочередную отправку. Ячейки ВЛКСМ, как и ячейки партии, были на любом предприятии, пронизывая весь советский организм, словно нервная система, и помогая бороться с ведомственной обособленностью. Через полвека ту же роль в советской системе будут исполнять «толкачи», только централизованной структуры у них не будет.

Некоторые примеры «самоснабжения» комсомольцев удивительны: один из строителей Комсомольска-на-Амуре был отправлен в Хабаровск и встречался лично с маршалом Блюхером, чтобы раздобыть… портянки (онучи). Строителям прислали целую баржу лаптей, а про портянки, без которых лапти не наденешь, забыли. После беседы с маршалом в Хабаровске был объявлен аврал по розыску портянок: комсомольцы города прочесали все порты, магазины и склады, и город Комсомольск был снабжен портянками [98, C. 330]. С одной стороны, эта история показывает степень головотяпства снабженцев. С другой – маршал согласился принять комсомольца и заниматься поиском портянок, а проблему быстро решили.

В этот период, то есть еще до «больших чисток», стала складываться система, которую позже, во время холодной войны, противники СССР назовут тоталитаризмом: человеку было некуда деться от внимания, которое проявляли к его жизни всевозможные общественные организации. Комитет комсомола на крупной стройке одновременно занимался борьбой с прогульщиками и хулиганами, организовывал политучебу, кружки самодеятельности и пионерские отряды для детей семейных рабочих, устраивал спортивные состязания, боролся с грязью и беспорядком в общежитиях (то есть стыдил и высмеивал самые грязные комнаты и призывал «в поход за чистоту») и, конечно, устраивал штурмы и почины на производстве [98, C. 243]. Газеты в полной мере участвовали в этом процессе: они агитировали, мобилизовывали, знакомили с достижениями товарищей и оппонентов по соцсоревнованию, задавали формат поведения. Выездная редакция «Комсомольской правды» в Комсомольске-на-Амуре, к примеру, обучала петь хором и даже лично драила чужие бараки, чтобы своим примером пристыдить неряшливых комсомольцев [98, C. 225].

Советские общественные организации были инструментом формирования у советских граждан модели поведения, которая помогала выполнить пятилетку. Это было воспитание той самой воли к труду, которая, по мысли плановиков-телеологов, являлась самостоятельным фактором планирования. Хорошим выражением этой модели служит слоган с одного из плакатов той поры кисти художника А. Дейнеки:

Работать, строить и не ныть – нам к новой жизни путь
указан:
Спортсменом можешь ты не быть, но физкультурни
ком – обязан!

Любой энтузиазм имеет свою цену, и речь идет не только о потерянном здоровье, но и буквально о рублях, которые удалось сэкономить. Первые годы это объяснялось исключительными обстоятельствами, которые заставляют строить сразу множество промышленных объектов ограниченными силами, но, к сожалению, сам подход закрепился на десятилетия. Пример Комсомольска-на-Амуре, строителей которого привезли на пустое место, чтобы они одновременно строили город и сами себе обеспечивали быт, был далеко не единичным. В 1955 году, уже после войны, в, казалось бы, более спокойных условиях, началось строительство Красноярской ГЭС. Последние семьи, жившие в палатках, были переселены в дома только в октябре 1958 года [99, C. 52].

Постоянное использование энтузиастов для «затыкания дыр» приводило к тому, что энтузиазм постепенно угасал. В начале 1960‑х годов в советской печати даже прошла волна рефлексии о том, что героизм в принципе не нужен там, где нормально организована работа, что потребность в героях означает проблемы в отрасли [98, C. 209].

ГУЛАГ

Все более и более циничное отношение ко всяческим «призывам» и «штурмам» было одним из отложенных побочных эффектов того сильнодействующего допинга, благодаря которому страна все-таки вынесла гонку первых пятилеток. Были и другие средства, которые давали хороший результат в краткосрочной перспективе и разрушительные последствия в отдаленной. Одним из таких средств был ГУЛАГ, точнее – превращение системы исполнения наказаний в ведомство с хозяйственными задачами. Главное управление лагерей НКВД, сокращенно ГУЛАГ, в перестроечные годы стало практически синонимом сталинской экономической системы. Некоторые даже объясняют всю советскую историю тем, что до смерти Сталина все держалось на страхе, а как только репрессии стали слабее и страх исчез, система стала работать все хуже и хуже.

Предыдущие разделы, надеюсь, убеждают читателя, что страх был не главным и далеко не единственным стимулом, но на особо сложные участки, куда было нелегко завербовать вольных работников, направлялись заключенные. Сам термин «зэк», по одной из версий, происходит от бюрократической аббревиатуры «З/К» – «заключенный каналоармеец» – и возник во время строительства Беломорканала (1931–1933 годы).

Рубежом в применении труда заключенных стал 1929 год. 13 мая 1929 года вышло секретное постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «Об использовании труда уголовных арестантов», которое предписывало: «Перейти на систему массового использования за плату труда уголовных арестантов, имеющих приговор не менее трех лет, в районе Ухты, И́ндиго и так далее» [100, C. 162]. Оно положило начало становлению ГУЛАГа как системы хозяйственной деятельности. Труд заключенных не был бесплатным, но их можно было направить туда, куда вольные работники не были готовы ехать ни за какие деньги.

Решение о хозяйственном использовании заключенных «удачно» дополняло решение о раскулачивании: из 1,68 млн высланных кулаков и членов их семей 1,16 млн были отправлены в лагеря [92, C. 46], которые начинали действовать как агентства по аутсорсу рабочей силы: ведомства направляли им заявки, а лагеря по договору предоставляли заключенных для работы. Из 1,68 млн членов семей бывших кулаков использовалось в народном хозяйстве 1,49 млн человек (остальные, видимо, были маленькими детьми и немощными стариками), 578 тысяч работало на лесозаготовках [92, C. 47]. Вывоз леса стал, наряду с вывозом зерна, важным источником средств для индустриализации.

Тогда же, в 1929 году, в связи с «делом Промпартии» появились первые «шарашки»: арестованных инженеров и ученых заставляли работать по своей специальности в заключении, обещая освобождение при успешном создании новой техники. Те демонстрировали чудеса производительности: группа арестованных по делу Промпартии авиаконструкторов разработала и построила истребитель И-15 всего за несколько месяцев.

«Знатные люди» и формирование квазисословного общества

Очевидно, что между бескорыстным энтузиазмом во имя идеи коммунизма и грубым принуждением подневольного труда должны были существовать всевозможные промежуточные варианты трудовой мотивации. В первые пятилетки активно использовались разные формы сдельной, сдельно-прогрессивной оплаты труда, всевозможные премиальные схемы.

В 1929 году началась, а в 1932 году официально завершилась отмена партмаксимума. Партмаксимум был введен сразу после революции, 18 ноября (1 декабря) 1917 года, и ограничивал зарплату высших служащих уровнем зарплаты квалифицированного рабочего [42, C. 108]. С 8 февраля 1932 года это ограничение снималось[14], коммунисты теперь тоже могли становиться зажиточными.

Денежные и натуральные стимулы подстегивали трудовой энтузиазм, но странным было бы не поставить на службу индустриализации еще и людское тщеславие. Ударники недолго оставались безымянными. Их портреты печатали в газетах, вешали на досках почета. Они ездили в Москву встречаться со Сталиным, а художники рисовали их портреты. Вокруг каждого из них формировался небольшой культ, молодежь поощряли равняться на них и стремиться повторить, а лучше – превзойти их достижения. По фамилии лучшего ударника Донбасса Никиты Изотова шахтеры-передовики стали зваться изотовцами, на железнодорожном транспорте возникло кривоносовское движение (по фамилии П.Ф. Кривоноса, который придумал способ повышения технической скорости паровоза вдвое), в ткацкой промышленности равнялись на Дусю Виноградову, которая научилась работать одновременно на 16, затем на 26, а в конце концов и вовсе на 50 автоматических ткацких станках[15]. Я сознательно употребляю эти имена до фамилии Стаханова, так как стахановское движение, в которое влились изотовцы, кривоносовцы, виноградовцы и другие «-цы», пополнялось опытом, трудом, энтузиазмом и смекалкой многих и многих работников.

Развертывание и популяризация стахановского движения в 1935 году означали не только переключение внимания с безымянных энтузиастов на конкретных людей с именами и биографиями, но и смещение акцентов с дисциплины на рационализацию. В первые годы повышения производительности можно было добиваться простым освоением культуры труда (что для вчерашних крестьян, пришедших на заводы, конечно, было вовсе не просто). После того как этот этап был пройден, дальнейший рост выработки оказался сопряжен с улучшением технологии, рационализацией, новаторством. Эта установка стала одним из столпов сталинской экономической системы, о чем еще будет речь. Пока же отметим, что желающим прославиться был указан конкретный путь: надо работать лучше других, и твое фото тоже появится в газетах.

Дальнейшее развитие тенденций к материальному и моральному поощрению передовиков привело к тому, что в СССР стала складываться обособленная инфраструктура, обслуживающая крупных руководителей и «знатных людей». Ее символом служат «сталинки» – роскошные, богато декорированные дома, пришедшие на смену лаконичным авангардистским кварталам. С середины 1930‑х они начинают строиться в центрах всех советских городов. Дорогие и помпезные, они, конечно, не могли разрешить жилищную проблему. Но они служили символами лучшей жизни, пропуском в которую являлся ударный труд.

В результате советское общество становилось, конечно, не классовым, но высоко стратифицированным, квазисословным: прикрепленный к закрытому распределителю и имеющий право на личный автомобиль с водителем житель «сталинки» разительно отличался от обитателя простого барака или тех комсомольцев, которых партия отправила на берега Амура. И если первое советское поколение зарабатывало свои привилегии самоотверженным трудом, то уже их дети получали значительно более высокие стартовые позиции и уровень жизни по наследству. Уже в 1949 году советская художница Р.Д. Зенькова едко изобразила таких потомков в картине «Трутни», на которой молодые девицы, утопая в мехах, бездельничают в рабочий день под портретом заслуженного папы-военного. Такая метаморфоза, с одной стороны, размывала идеалы революционного равенства, но с другой – формировала для миллионов советских граждан привлекательную, понятную, а главное – достижимую (хотя бы теоретически) жизненную траекторию, социальный лифт, который мог превратить гадкого утенка в белого лебедя, если утенок перевыполняет план.

Культурная революция

Развитие образования и науки входило в программу большевиков изначально как составная часть той мечты о равенстве, которая вдохновляла социалистов еще с XIX века. Один из плакатов 1920‑х годов гласил: «Книга поможет тебе устранить самое проклятое неравенство – неравенство в умственном отношении», другой был еще лаконичнее: «Знание разорвет цепи рабства». А с началом эры пятилеток потребность в грамотных специалистах возросла многократно. Повсюду открывались школы ликбеза (ликвидации безграмотности), рабфаки (рабочие факультеты – подготовительные вечерние курсы для подготовки к вузовским вступительным экзаменам), институты. В вузы, как правило, направляли по путевке от комсомола или партии.

Типичный путь молодого человека тех лет – прийти из деревни на заводскую стройку разнорабочим, вступить в комсомол, окончить рабфак, поступить в институт на техническую специальность и, выпустившись из вуза, вернуться на тот же завод уже инженером или мастером. За 1926–1939 годы количество слесарей увеличилось в 3,7 раза, токарей в 6,8 раза, фрезеровщиков в 13 раз, инженеров в 7,7 раза [89, C. 564].