– Только час назад узнал, что именно мне предъявляют. И даже понимаю причины обвинения: в сейфе графа Горчакова обнаружили мою сумку. Это мне Баканов вот сейчас рассказал. Вчера мне вообще обвинений не предъявили.
– Что тоже является нарушением, – хмыкает Урусов. – Едем?
Киваю.
Уверен, что Шанк уже прицепился к днищу адвокатской машины.
⁂
В своём офисе Урусов продолжает держаться исключительно вежливо. Понятно, что адвокат должен знать о подзащитном абсолютно всё. И я предоставляю ему те факты, которые могу изложить. В том числе повторяю то, что сказал вчера Горчакову по поводу моей сумки.
История с дважды пропадавшей сумкой кажется совершенно идиотской и мне самому. Но тут без вариантов.
Однако я вижу, что Урусов мне не верит. Но он профессионал и понимает: работать ему придётся с тем, что есть.
Зато графа Горчакова я сдаю ему без единого сомнения и почти во всех подробностях. И историю с Максом, которую, впрочем, он знает, и вчерашний визит Горчакова в Экспертный следственный отдел, и позволенное ему свидание со мной, и то, как и по какому поводу он угрожал мне.
– Итак, резюмируем… – задумчиво говорит Урусов, откидываясь в кресле. – Граф Горчаков одолжил у британского посла некий ценный артефакт, чтобы попытаться излечить своего сына. Артефакт у него из сейфа пропал, а вместо него там появилась сумка, которая принадлежит вам, князь. Боюсь, что вас… подставили.
Пожимаю плечами. Не зная о существовании Шанка, появление в сейфе моей сумки действительно можно объяснить только подставой. А значит, Урусов будет копать то, чего нет: искать не просто вора, а человека, пожелавшего меня подставить.
– Сумку у вас крали уже дважды, – продолжает Урусов. – И если причина второй кражи понятна, то причина первой…
– Ничем не могу помочь, – уверяю я. И спрашиваю на всякий случай: – А вернуть её мне никак не получится?
– Пока что нет, князь. Основная улика, вы же понимаете. Но продолжим. Сумку вашу открыть не удалось, но артефакта в ней нет – это установлено экспертами. И да, князь, я понимаю, что вы не стали бы оставлять свою вещь на месте преступления. И понимаю это не только я. Но при всём понимании факт-то остаётся фактом. Именно из-за сумки вы связаны теперь подпиской о невыезде и находитесь под следствием. Стало быть, необходимо найти того человека, который вашу сумку в сейф положил. Ну или же – сам артефакт.
Урусов смотрит на меня в упор и добавляет:
– Жаль, что вы не можете рассказать мне все обстоятельства, связанные с этой сумкой. Мы понимаем друг друга?
– Вполне, – отвечаю я, отвечая таким же взглядом.
Адвокат разводит руками:
– Н-ну-с… Значит, будем работать с тем, что есть. При иных обстоятельствах было бы возможным попытаться обвинить самого Горчакова… Зная его характер, лично я способен поверить, что он считает вас виновным в происшествии с его наследником и решил отомстить вам вот таким образом. Но только в том случае, если бы пропавший артефакт принадлежал самому Горчакову. Но увы, это не так. Словом, князь, пока у меня больше нет к вам вопросов.
Он улыбается и добавляет:
– По крайней мере таких, на которые вы могли бы ответить.
Хмыкаю. Зато у меня есть.
– Юрий Владимирович. Скажите, а из каких соображений Горчаков вообще написал заявление о пропаже артефакта?
Урусов вздыхает.
– О, это неприятная история. У графа Горчакова не было выхода, князь. Британский посол потребовал предъявить артефакт, потому что слухи о проблеме сына Горчакова дошли и до него. Испугался, видимо, как бы такую ценность не попортили, решил проверить. И, поверьте, британскому послу совершенно наплевать, кто виновен. Давал-то он его именно Горчакову.
Да уж. Пожалуй, графу можно и посочувствовать. Сначала сын лишился дара, потом чужой ценнейший артефакт спёрли. Не сахарное положение. А тут я…
– Что ж, Никита Станиславович. Мы обсудили всё, что возможно. Возвращайтесь в лагерь и по возможности не допускайте пока никаких… происшествий. Разумеется, следствие затянется, и вас не раз ещё будут допрашивать. Но не в ближайшие две недели, это я вам гарантирую.
Усмехаюсь в ответ.
По ходу, адвокат Урусов тоже советует мне вернуть или найти пропавший артефакт. В ближайшие две недели. Пока сам Урусов будет кропотливо тыкать Экспертному следственному отделу, главе Тайной канцелярии, а возможно, и британскому послу о том, как неправомерно меня задержали, о недостаточности улик и так далее и тому подобное.
Всё верно.
Я бы и сам себе это посоветовал.
– Кстати, князь, не забудьте поблагодарить вашего куратора, майора Зверевича. После вашего ареста он мгновенно позвонил графу Хатурову, а через два часа предоставил мне видеозапись вашего ареста – к сожалению, только после того, как вас вывели из казармы. Но беспредел, которые сотрудники Баканова устроили в самой казарме, он тоже изложил в подробностях, и мы зафиксировали это письменно.
А вот о камерах я не подумал… Не привык я к камерам, которые в этом мире натыканы даже на перекрёстках.
Клизма Шанкры! Остаётся радоваться, что камеры нет в казарме. Киношка о том, что мы с рукой бога вытворяли там позавчера, когда Шанк превращался в магический посох, стала бы бестселлером.
– Вас ожидает машина, князь, – с некоторым смущением говорит напоследок Урусов. – Если не возражаете. Простите, что взял на себя смелость… но вам действительно не стоит гулять по столице.
Надеюсь, Хатурова в той машине нет. Беседовать ещё и с ним нет никакого желания.
А Урусов спускается к машине вместе со мной.
И я понимаю зачем. Не проследить, чтобы я уехал именно в лагерь, а удостовериться, что я сяду в нужную машину с нужным водителем.
Любопытно, кого именно он опасается? Старшего Горчакова? Каких-то ещё моих врагов?
Напрасно.
Некоторые враги с сегодняшней ночи сами меня опасаются. Например, Колдун – владелец лаборатории, где изменяют людей; он же – глава организации «Братство свободных», члены которой желают свергнуть власть аристократии.
Конечно, это серьёзный противник. Но при первой нашей встрече я похитил Колдуна из его собственного бункера, да ещё и спёр у него кусок пространственного дара. А при второй встрече я его убил бы – да вот богиня любви помешала…
Выхожу из здания и едва не сплёвываю со злости на асфальт.
– Доброго дня, Никита, – мрачно здоровается человек, стоящий около своего чёрного «Сокола ЛХ–200».
– Доброго, Александр Васильевич, – отвечаю не менее мрачно.
В общем-то, адвокат не мог не вызвать Хатурова, так что, прощаясь с ним, я не показываю раздражения.
Но предпочёл бы встретить сейчас кого угодно, кроме моего опекуна. Даже и Тею.
С Хатуровым я катаюсь по Москве до позднего вечера – помимо меня, у графа оказывается в столице куча дел. В том числе в башне Императорского училища.
Судя по тому, что он спокойно отпускает меня в мои апартаменты переодеться, старшего Горчакова в башне нет и не предвидится.
Наверняка вылизывает задницу британскому послу, бедолага.
Глава 4
До лагеря мы добираемся глубокой ночью. Настолько глубокой, что даже Зверевич, встретив нас на КПП и бросив на меня взгляд, лишь крепче сжимает губы. Видимо, чтобы изо рта не вылетела очередная ехидная тирада.
Но я и правда устал. Сутки выдались те ещё, а уж встреча с богиней любви так и вообще заколебёт кого угодно. Так что через КПП я прохожу, не осчастливленный тонной его яда. Впрочем, что-то такое себе под нос майор всё же бурчит. Я ловлю фразу про «не в меру нежных гимназисток».
– Вещи забрал – и вперёд. Там Мария кое-что передала. – Хатуров кивает мне на открывшийся багажник своего «Сокола ЛХ–200». – И до скорого, Никита. Очень надеюсь увидеть тебя в моём поместье через две недели.
Сказано таким тоном, что я понимаю: ехать в поместье всё же придётся. Хотя планы были другие. Мне нужно искать артефакт британского посла. А ещё у меня божественная тьма не воспитана, богиня любви не удовлетворена и заговорщики против короны не выловлены. Мне не до домашних пирожков. И не до девичьих страданий в лице хатуровской горничной Танечки, которая оборвала мне телефон, пока я торчал в столице.
Молча вытаскиваю из машины здоровенный рюкзак. Значит, графиня Хатурова решила побаловать «приёмыша» Никиту. Но смотреть сейчас времени нет, придётся оставить до казармы.
Пока Хатуров и Зверевич идут к штабному зданию, мельком замечаю тень, метнувшуюся из-под днища графского лакированного внедорожника прямиком к казарме. Значит, Шанк не потерялся по дороге.
Хотя сейчас я совершенно уверен: даже если потеряется, ничего страшного не случится. Он найдёт меня где угодно. Как и…
Хлоп!
Едва удерживаюсь на ногах, когда на грудь наскакивает что-то тяжёлое. Точнее – тяжёлое, пушистое и…
…малость вонючее.
– Кр-р-райт! Ты бы хоть змею свою выплюнул, прежде чем лезть старшему в лицо! – рычу, отпихивая радостную морду химеринга. Кажется, мой приезд застал его прямо в процессе охоты: из пасти торчит змеиный хвост.
Хотя… уже не торчит. Кошак делает глотательное движение, и двадцать сантиметров хвоста влетают в его глотку как макаронина.
Взваливаю рюкзак на плечо и закрываю багажник. Захлопывается мягко и неслышно. Песня, а не машина. Потом подхватываю кота под увесистый пушистый зад и иду в казарму. К чёртовой матери правило, что нельзя в лагере содержать питомцев! Мне можно.
Несколько удивляет свет в каптёрке. Обычно мы с командным составом лагеря существуем каждый в своём мире. Они не лезут к «графским сынкам», мы стараемся не создавать им проблем. Ну, если дело не касается старшины Сучкина. Этому нагадить сам бог велел.
Так кто ж сейчас бодрствует в два часа ночи?
Открываю дверь к парням.
– Камень, ты ли это? – под стать химерингу налетает на меня Токсин. Кажется, не спит только он.
Секунд десять я терплю похлопывания по плечу и спине, потом обещаю:
– Не уберёшь лапы – дам в зубы.
– Узнаю! – радуется Токсин. – Наш злобный командир вернулся! – орёт он на всю казарму.
– О, Каменский, с приехалом! – откликается Ильин.
С постелей поднимаются взлохмаченные головы.
– В зад твоего командира, – слышу голос Юсупова.
– Николя, давно по морде не получал? – ленивый вопрос Львова.
– Дайте поспать, уроды! – Данилов.
Токсин делает знакомый жест, и в комнате загорается небольшой светляк.
– Ма-аленький, чтобы Зверевич не возбуждался, – говорит он.
Правда, через полминуты раздаются шаги. Я успеваю только дойти до кровати и спустить с плеча рюкзак. Дверь открывается, и в комнату заглядывает дежурный офицер. Каптёрка рядом, и вопли Токсина наверняка не остались незамеченными.
– Кому тут побегать ночью хочется или поотжиматься? – интересуется офф. – А ну туши свет! – Токсину. И уже мне: – Каменский, чтобы через пять минут лежал в постели и видел сон. Касается всех!
Он ещё раз оглядывает казарму и выходит.
– Это ещё кто? – спрашиваю шёпотом. Этого офицера я в лагере не видел.
– Завтра поговорим, Камень, – обещает Токсин. – Пока тебя не было, сюда проверка нагрянула. Из-за тебя, да? И вот этот вот… с ними же приехал. У него не уши – реально локаторы, блин! Всё слышит, собака страшная!
– Сейчас исправим, – киваю.
Отодрав от толстовки обиженного Крайта, спускаю его на кровать. Прямо под транслируемые им печальные картинки одинокого котика. Котик, да? Фыркаю.
Несколько плетений – и мои пауки, напитанные тьмой, отправляются в гости к этому не в меру ретивому офицеру.
Когда мы сражались с назаровцами, у меня возникла мысль о том, чтобы использовать пауков как приёмник-передатчик моих приказов. Сейчас же достаточно просто превратить их в подобие заглушки для звуковых волн. Казарма небольшая, и на расстоянии в десять-пятнадцать метров я вполне смогу контролировать тьму. А значит, этот офицер… скажем так… будет слышать несколько хуже, чем привык. Особенно если полагается на плетение воздушного аспекта. А я уверен, что так оно и есть. Именно одарённые с аспектом воздуха в первую очередь осваивают управление звуковыми колебаниями.
Ну, и молнии, конечно.
– Забей, – говорит Львов. – Лучше выспись – на тебя смотреть без слёз нельзя. Тебя там что, пытали? Если так, мой отец…
– Пыталка не выросла, – прерываю. – Ладно. Завтра так завтра. Тем более нужно серьёзно поговорить.
– Юсупов, чего уши развесил? – слышу голос Палея. – Всё равно тайны тебе не обломится.
– Чего это развесил? – удивляется тот. – Ты как вообще в темноте видишь?
– Да на фига мне видеть. Небось всё папеньке доносишь.
– Закончили языками молоть! – говорю негромко. – Я спать. Денёк и правда выдался… тот ещё.
– Расскажешь? – жадно шепчет Токсин.
Киваю. Потом понимаю, что в темноте парни меня не видят, и добавляю:
– Завтра поговорим. Обещаю.
– Каменский… – слышу голос Львова.
– Да?
– Держи.
