– С вечера ещё, батюшка, – бодро отвечал старый храбр. – Это уж как водится… Была бы спина, сыщется и вина.
Тут в тереме и вовсе заверещали в един голос, и боярин беспокойно оглянулся:
– Никак до коромысла добралась?
Храбры неловко шевельнулись, скрежетнув крупнокольчатым железом байдан. Нежная Шалава Непутятична, хотя и росла в тереме, ветром не обвеянная и дождичком не обмоченная, а коромыслом владела не хуже теплынских баб. А уж как дрались коромыслами теплынские бабы – страсть, да и только! Бывало, что и конных с седла сшибали…
Продрогший до мослов, синеглазый красавец Докука всё никак не мог попасть красной скрюченной пятернёй в рукав полушубка.
– Зря одеваешься, – хмуро сказал ему Кудыка. – Всё равно сейчас раздеваться придётся…
Не отвечая, красавец вдел наконец руку и нагрёб на себя полушубок. Из лохматой щели вздёрнутого ворота смотрел теперь на Кудыку синий, вытаращенный от ужаса глаз.
– С-скажи ему: п… п-прости… б-батюшка…
– А сам-то что ж? – буркнул Кудыка.
– Г-губы смёрзлись…
Шум в тереме приутих, и боярин вновь повернулся к древорезам. С упрёком взглянул Кудыка на счастливое нечётное солнышко, падающее в далёкое Теплынь-озеро. Тресветлое уже остывало, наливалось нежно-алым, и взмолился Кудыка:
– Помилуй, добросиянное…
И ведь помиловало, вот что дивно-то! Курносый храбр Нахалко, с пониманием воздыхавший, глядючи на недавних сотрапезников, отвернулся высморкаться – да так и замер, уставясь поверх ограды. Со стороны ребристо замёрзшей Сволочи приближался небольшой санный поезд. Внезапным дуновением донесло звонкие, греческой выковки колокольцы.
– Никак князюшка?
Забыв про Кудыку с Докукой, кинулись отворять главные ворота с башенками, и вскоре сильная караковая лошадка внесла на широкий боярский двор обитые кожей княжьи санки. Утративший привычную неторопливость боярин самолично отстегнул меховую полость. И вот, путаясь в просторной дорожной шубе, выбрался из саней теплынский князь Столпосвят, как всегда скорбный какою-то высокой думой.
Постоял, склонив головушку, потом явил смуглый лик свой, обрамлённый чёрно-серебряной брадою, и, вздёрнув дремучую бровь, пристально оглядел боярина и прочих, словно бы видя всех впервые. Узрел колоду, верёвки, застывшего с кнутом в руке старого храбра, наконец, Кудыку с Докукой и поворотился к боярину.
– За что драть мыслишь? – спросил раздумчиво.
Блуд Чадович крякнул, оглянулся на терем. Звона-грохота из хором больше не доносилось, лишь мерещились подчас тихие рыдания из светлицы.
– Да обоз, вишь, разбили с Теплынь-озера, – нехотя и соврал, и не соврал боярин. – Возчиков побили чуть не до смерти… Как теперь с них пошлину брать прикажешь?
– Чуть… – повторил напевно князюшка и горестно покивал. – Худо… Худо, что чуть… До смерти надо было, а не чуть… – Выпрямился, полыхнул очами. – Теплынцы! – Зычный голос его возрос, отдался во всех уголках двора. – Был я сейчас у царя-батюшки… Плох, плох батюшка наш, совсем плох… Как понурая лошадка: куда за повод поведут, туда и идёт… А только указ этот, теплынцы, он не писал!
Все так и ахнули. Подались бородами к князюшке, выкатили зенки.
– Кто написал, спрашиваете? Отвечу… – Голос Столпосвята сошёл на рокочущие низы и смолк. Двор – как вымер. Одни лошадки переминались да фыркали. Князь же, словно забыв о застывших в ожидании подданных, вновь погрузился в думу. Потом очнулся и выговорил брезгливо: – Брат мой Всеволок с боярами со своими – вот кто!
Будь вокруг больше народу, взревели бы, конечно, погромче, пояростней. И всё равно лошадки шарахнулись.
– Это как же?
– Помимо царя?
– Да отродясь такого не бывало!
Князь поднял руку, ожёг гневным взором. Вновь замерло всё во дворе.
– Так ведь царь-то… – молвил он со слезой. – Слепенький батюшка-то наш! Старенький… А Всеволок возьми да и подсунь ему грамоту на подпись!
– Так ты бы объяснил ему, милостивец! – жалостно вскричал кто-то из храбров.
– Объяснял, теплынцы, объяснял… Да только царь теперь – что дитё малое. Ножками топочет, чуть не плачет… Сами, говорит, разбирайтесь со своим Всеволоком, коли братья… – Князь приостановился, потом возвысил голос: – Вооружаться пора, теплынцы! Ведомо стало, что брат мой сволочан своих собирает, хочет по льду речку Сволочь перейти… А? Что, теплынцы? Постоим за Вытеклу, за Теплынь-озеро, за князя со княгинею?
Храбры уж и рты отворили, да клич поперёк глотки стал. Жуть проняла: сто лет не воевали – и на? тебе! Да и с кем воевать-то? Со своими? Что теплынец, что сволочанин – всё берендей..
– Сомневаетесь? – грянул Столпосвят, но опять же не грозно, а скорее понимающе. – Зря-а… Ох, зря, теплынцы! Думаете, не проживём без сволочан? Ещё как проживём! Хлебушка можно и у греков прикупить, а вот как они-то без берендеек наших резных взвоют! Без золы с Теплынь-озера! Отвернётся от них ясно солнышко, как пить дать отвернётся! Постоим, что ли?
– Постоим, княже! – отчаянно крикнул Докука. Уж больно не хотелось ему быть высеченным.
Пусть не в един голос, но клич подхватили.
– Вот… – прочувствованно молвил князь, неспешно подойдя к Докуке и возложив длань на непоротое плечо. – А ты говоришь, боярин, драть… Не драть таких надо, а в битву слать. За князя да за отечество…
Глава 5. Битва на речке Сволочи
Ранним утречком нечётного дня известный своим стяжательством князь Всеволок пересёк по мокрому льду порубежную речку Сволочь и опрометчиво влез со всею ратью в глубокий снежный уброд[45 - Уброд – рыхлая снежная хлябь (беренд.).]. Низкорослые лошади проваливались местами по брюхо, да и ратники тоже. Пригревало второй день – вот-вот заиграют овражки. Сзади по льду гуляла, морщась, перегоняемая ветром вода, а слева зеленела молодой травкой прямая широкая полоса чистой земли, рассекавшая снежную равнину и вонзавшаяся вдали в самый что ни на есть небостык. Ярилина Дорога.
С той её стороны, то есть со стороны Мизгирь-озера и развалин мёртвого города Сволочь-на-Сволочи, валила рать теплынского князя Столпосвята. В первых рядах ополчения шли угрюмые Кудыка с Докукой.
– Уж лучше бы выпороли тогда, – ворчал Кудыка, перекладывая на другое плечо тяжёлое копьё-рогатину. – Угораздило ж тебя наперёд выскочить! При князе-то! Постоим-постоим… Вот и стой теперь!
– Сам-то больно хорош! – огрызался Докука. – Придумал, что сказать! «Никого там нету…» Как она ещё в окошко не сиганула!
– А что мне было говорить-то? Что ты там в одних портках стоишь, зубами клацаешь?
Но тут и у них под ногами разверзлись хляби, и теплынская рать, подобно своим супостатам, с бранью забарахталась в мокром снегу. Князь Столпосвят привстал на стременах и, оглядевшись тревожно, повернулся к старенькому воеводе Полкану, ещё с младых ногтей прозванному Удатым. То ли за удаль, то ли за что другое – теперь уж и не разберёшь. Может, и не стоило ставить в челе войска столь дряхлого полководца, но берендеи и впрямь не воевали вот уже без малого сто лет, а Полкан – тот хотя бы что-то помнил…
– Не пора ли, воевода, на сухо выбираться?
И князь повёл кольчужной рукавицей в сторону приветливо зеленеющей Ярилиной Дороги.
Полкан по ветхости своей на стременах приподняться не смог. Вытянул жилистую шеёнку и подслеповато прищурился, сильно обеспокоив этим обоих отроков, приставленных следить, чтобы старичок с седла ненароком не грянулся.
– Нельзя туда, княже, – испуганно прошамкал воевода. – Запретная земля, заповедная…
– Запретная, говоришь? – Князюшка усмехнулся, с лукавой удалью покосился из-под мохнатой брови. – А кто запрещал? Волхвы? Много они нам, мно-ого чего поназапрещали волхвы-то… – Приосанился, оглядел рать и пророкотал с мягкой укоризной в голосе: – Теплынцам на теплынскую землю уж и ступить не велят… А что, дружинушка хоробрая? Погуляем по травушке?
– Га-а! – нестройно, но одобрительно грянули в ответ храбры, уставшие уже месить мокрый снег.
И рать помаленьку-понемногу принялась выбираться на твёрдую землю: сперва княжья дружина, а за нею уж и ополчение. Кое-кто, понятно, заробел, но на таких прикрикнули, высмеяли их, а кого и коленом подтолкнули.
К полудню, а может быть, и ранее, оба воинства выстроились в расстоянии переклика[46 - Переклик – мера длины, примерно полторы сотни переплёвов (беренд.).] друг против друга, дважды перегородив червлёными щитами Ярилину Дорогу. Теплынцев было значительно больше, однако рать их на три четверти состояла из воинов вроде Кудыки с Докукой, тогда как князь Сволочанский Всеволок вывел во чисто поле почти одних только храбров.
– Трудно будет, – бормотал озабоченно Кудыка, приглядываясь к супротивникам. – Ишь, в кольчугах все, в зерцалах…[47 - Зерцало – доспех из выласканных до блеску пластин (беренд.).] И солнышко им в спину… Да и клич у них способнее…
– Это чем же? – не понял Докука.
– Ну, как… Мы-то будем кричать: «Теплынь! Теплынь!» А они-то: «Сволочь! Сволочь!» Конечно, так-то рубиться сподручнее…
Теплынский князь Столпосвят обозрел криво выстроенную рать и с досадой повернулся к Полкану.
– Что ж ты, воевода… – упрекнул вполголоса. – Попрямее их поставить не мог?
– Ништо, княже, – беспечно отвечал ему видавший виды Полкан. – Кривы дрова, да прямо горят!
Светлое и тресветлое наше солнышко тем временем перевалило полдень, лишив сволочан одного из преимуществ. По обычаю, прежде чем сойтись в сече, принялись задирать друг друга, поддразнивать. Начал, понятно, Шумок.
– Лапотники! – надрывался он, сложив руки воронкой. – Полоротые! Печатки не было – непечатный пряник спекли!
– Дровосеки! – обиженно летело в ответ. – Долбёжники! Отъелись на нашем хлебушке?
Распаляясь, подступали всё ближе и ближе. Что ни слово – то зазубрина. Все старые обиды припомнили. Разгорелись ретивые сердца, силушка живчиком по жилочкам заходила. Прав был, прав старый воевода Полкан Удатый: строй их не строй – всё равно потом ряды смешают.
– А вот мы вас за ножку да об сошку!
– Смотри, осунешься! Сами-то! Телёнка с подковой съели!
– А вы через забор козу калачом кормили – думали, девка!
И наконец выехал из толпы сволочан, ища себе поединщика, приземистый плечистый богатырь Ахтак. Кто он был родом – не понять: ни берендей, ни варяг, ни грек… Вышел, сказывают, из Чёрной Сумеречи, хотя на беженца не походил нисколько. Беженцы, они что ликом, что языком те же берендеи, а этот еле по-нашенски лопотал. Да и рылом отличен: глазки – узенькие, косенькие, нос – пяткой. Однако вот пришёлся ко двору. Оценил князь Сволочанский Всеволок свирепость его и преданность – в дружину взял…
Притихли теплынцы. Ахтак – он ведь такой. Сечёт, и рубит, и в плен не емлет. Да ещё и визжит вдобавок…
– Эй, Ахтак! – заорал бесстрашный Шумок. – Вытеклам шатал, рынкам гулял?
Богатырь ощерил редкие желтоватые зубы и потряс копьём, высматривая юркнувшего в толпу обидчика.
– Анан сыгын![48 - Анан сыгын! – …! (басурманск.)] – проскрежетал он по-своему.
Что это значит, никто не знал. Что-то, должно быть, обидное…
Теплынский князь Столпосвят грозно нахмурился, обернулся к поджавшимся храбрам, перебрал их задумчивым взором, и в этот миг переплёвах в двух от задорно гарцующего Ахтака земля дрогнула и зашевелилась. Заржал с завизгом, вскинулся на дыбы чубарый конёк, едва не сронив седока. На глазах у попятившихся ратей зелёный пригорок откинулся вдруг наподобие крышки колодца, явив дощатый поддон, и из чёрной сырой дыры полез на белый свет некто чумазый с большой кочергой в руке. Точь-в-точь как рассказывал в кружале курносый храбр Нахалко. Выходец из преисподней огляделся, болезненно щурясь, увидел Ахтака и разинул на него широкую, как у Шумка, пасть.
– Тудыть! Растудыть! Перетудыть! – грянуло над обмершими берендеями.
Затем подземный житель отвёл ручищу и с маху метнул в богатыря кочергой. Железо звучно, тяжко легло поперёк тугой кольчужной спины, и Ахтак, разом лишённый, видать, сознания, стал медленно заваливаться набок. Чубарый богатырский конь оскользнулся и прянул в галоп, унося продолжающего крениться всадника.
Вздох ужаса прокатился над Ярилиной Дорогой. Ножки у всех, ровно лучинки, хрустнули. Кабы не зубы, кажись, и душа бы вон…
И, роняя щиты, теряя шеломы, давя и топча упавших, побежала с криком сволочанская рать, побежала с криком и теплынская.
* * *
Утекли. Накивали, как говорится, пятками. Сослепу залетели в полные рыхлого, мокрого снега овраги, чуть не утопли… А может, кто и утоп – весна покажет… Когда же перевели дух, то обнаружили, что вокруг – развалины мёртвого города и что от воинства теплынского осталось всего два ратника – Кудыка с Докукой. Куда делись прочие – неведомо.
Размели ладонями снежную хлябь с тёсаного прямоугольного камня, сели, отдыхиваясь.
– Да… – сипло признал наконец Докука, которого сейчас вряд ли бы кто осмелился назвать красавцем. – Уж лучше бы выпороли…
Кудыка – тот помалкивал, только встряхивал изредка головой. Должно быть, отгонял жуткое воспоминание о лезущем из чёрной дыры жителе преисподней.
– Слышь, Докука… – позвал он, собравшись с силами. – Чего расселся, говорю? Тут погорельцы ватагами бродят, а ты расселся…
– Никак живота не надышу… – пожаловался Докука.
Ещё посидели. Надышав кое-как живот, Докука поднял со склона горсть бисерного подтаявшего снега, умылся, развёл пальцами брови и вновь похорошел.
– Что ж теперь будет-то? – с тупым отчаянием спросил Кудыка. Капало с него, как с утопленника.
– Считай, пронесло грозу… – небрежно изронил красавец-древорез, выжимая шапку. – Был грех, да заспан…
– Да я не о порке! – сказал Кудыка с тоской. – И впрямь ведь из-под земли лезут… Неужто всё, а? Неужто до самого до конца дожили?
Докука надел шапку набекрень, огладил разрумянившиеся щёки и потащил с плеча мокрый полушубок. Порки на боярском дворе ленивый красавец боялся куда больше, нежели конца света.
– Как все, так и мы, – довольно бодро ответил он. – Доживём – так перемрём, а не доживём – так живы будем…
Сопя, взялся за полушубок. Покончил с левым рукавом, принялся за правый…
– Досуха, досуха! – посоветовали сзади. – Его после тебя ещё люди носить будут…
Докука чуть не выронил одежонку. Кудыку – будто шилом с камня подняло. Обернулись. В каком-нибудь переплёве от тёсаного камня стояли и насмешливо смотрели на них четыре рослых погорельца.
– Ай, берендеи! – Один из них, заливаясь смехом, хлопнул себя по дырявым коленкам. – Ай да воины! Ни сабельки, ни копьеца – всё побросали!
Охально вылущил зубы и, покачивая дырявой шапчонкой, обошёл древорезов кругом.
– И ещё бы воевал, да воевало потерял… – попробовал осторожно отшутиться Докука.
– Эвона! – удивился беженец и оглянулся на остальных. – Весёлый! Балагурит…
Снял с синеглазого Докуки тщательно отжатую шапку, а взамен нахлобучил свою.
– А ты что же стоишь, не отжимаешь? – оборотился он к Кудыке. – Думаешь, приятно мне будет в мокром ходить?
Кудыка понурился и вздохнул. Он уже прикинул грядущие убытки. Шубейка, шапчонка – ветхие, так и так сносились… А вот сапоги – да. Сапоги жалко. Ещё бы зиму прослужили… Да что там про сапоги-то! Не убьют – и ладно… Хотя почему не убьют? Как раз сегодня-то убить и могут. Народу в битве на речке Сволочи полегло несчитано. Так что Кудыкой больше, Кудыкой меньше…
