Мари Милас "Огненное сердце (The Fiery Heart)"

Мои пальцы вслепую бегают по гитаре, а грудная клетка тяжело вздымается. Когда я пою, мир будто бы замирает.

Нет разочарований.

Нет проблем.

Нет бесконечных медицинских счетов.

Когда я пою, моя мама здорова. Ведь за закрытыми глазами у меня проносятся воспоминания, как она учила меня играть на рояле в нашей гостиной, залитой утренним солнцем.

Она всегда пела себе под нос, даже когда просто готовила завтрак. У нее был легкий, высокий голос – не сильный, но искренний, и именно он впервые заставил меня почувствовать музыку.

– Главное – не идеальные ноты, милая. Главное – чувствовать, – говорила она и нажимала на клавиши, будто доверяя им что-то тайное.

Мама уже почти год не поет. Иногда, когда я скучаю по ее жизненной энергии особенно сильно, мне кажется, что этот звук до сих пор проигрывается где-то в доме. Застрял между стен, прячется в щелях паркета, звучит в тишине, если прислушаться.

Приятное тепло разливается по венам – и это намного лучше, чем алкоголь, согревающий кровь. Я подавляю рвущуюся улыбку, сохраняя ее внутри себя. Сохраняя ее там, в воспоминаниях, где я счастлива.

Мурашки скользят по всему телу, заставляя меня резко распахнуть глаза. Как и в прошлый раз.

И как и в прошлый раз – на меня смотрит мужчина, обладающий каким-то даром. Дар смотреть внутрь меня, пока песня слетает с моих губ.

Когда я беру последний аккорд и заканчиваю, мы с Томасом делаем синхронный вдох.

Я знаю, что он знает.

Он знает, что я знаю.

И этого «знаю» так много, что мы предпочитаем молчать. И делать вид, что не знаем.

Глава 4

Томас

Я всегда не понимал, почему Леди Баг и Супер-Кот настолько глупы, что не могут узнать друг друга в реальной жизни. Я имею в виду… они же просто надевают маски, прикрывающие глаза. Маринетт вечно кричит о любви к Адриану, но не может узнать его в проклятом костюме кота?

Мы не будем выяснять, откуда я все это знаю.

Сосредоточимся на главном.

А главное заключается в том, что предчувствие не обмануло меня.

Что-то внутри подсказывало, что таинственная незнакомка в лучах синего света тем вечером – совсем не незнакомка. Это чувство было мимолетным. Но где-то на подсознательном уровне я понимал, что встречал ее раньше.

А ведь я даже никогда не был влюблен в Джемму, как Леди Баг в Супер-кота.

Мы просто всю жизнь провели, можно сказать, бок о бок. Ее лицо всегда было в поле моего зрения. Возможно, если бы я не подошел ближе к сцене, или ее голос не пробрал бы меня до костей, незнакомка так и осталась бы незнакомкой. Просто обнаженной поющей девушкой в баре, на которую, например, Нил, Марк и Люк лишь мельком обратили внимание.

Я гонял ее образ в голове несколько недель.

Это то чувство, когда вы лишь на секунду заметили в толпе знакомое лицо, а потом часами думаете, где же встречали его раньше.

И вот однажды, когда Джемма заглянула мне в глаза во время стрижки, а я увидел в зеркале родинку на ее пояснице, что-то в моей голове щелкнуло. Щелкнуло так громко, что я дернулся, а Джемма чуть не зарезала меня бритвой.

Это было похоже на ярко загоревшуюся лампочку, сигнализирующую о верном ответе. На разгаданное слово в кроссворде.

Незнакомка с голосом сирены. Шесть букв.

Джемма. Сирена.

Я вспомнил, что еще ребенком она пела в церковном хоре, а ее мама преподавала музыку у нас в школе. Эти два факта только подтвердили мои подозрения.

Я провел часы, раздумывая и гадая, почему никто – и я действительно имею в виду никто – никогда не слышал, как поет Джемма. И сегодня мне пришлось бросить ей вызов.

Вызов, перед которым, я был уверен, она не отступит.

Потому что скорее ад замерзнет, чем Джемма Найт покажет себя трусихой.

Даже если она ей и является.

Дело в том, что под всеми слоями макияжа, злости и ненависти к миру эта женщина, оказывается, скрывает что-то… нежное? Хрупкое? Настолько разбитое горем, что это даже трудно разглядеть.

Я не знаю, как объяснить, но это видно только тогда, когда она поет.

Мне нужно было еще раз услышать ее голос. Прочувствовать те же эмоции, отдающиеся вибрацией во всем теле, как и в тот вечер.

Мне нужно было убедиться, что, кажется, Джемма Найт не та, за кого себя выдает.

И когда она запела перед половиной нашего города, который в шоке наблюдал за невероятно талантливой певицей, я понял, почему ее с трудом узнал бы хоть кто-то, если бы увидел в том баре.

Потому что никто никогда по-настоящему не смотрел и не слышал Джемму.

– Что, черт побери, ты творишь, Саммерс?!

Я бегу с Джеммой на плече, пока она яростно шипит и извивается. Неужели нельзя хоть на секунду перестать ерзать и вилять своими бедрами перед моим лицом?

– Я сейчас ударю тебя по твоей пятой точке! – пыхтит она и, видимо, думает о том же, что и я.

– Ты пялишься на мою задницу, Джемма Найт?

– А у меня есть выбор, придурок? Мое лицо почти что напротив нее.

Я выношу разъяренную женщину из амбара, где не без моей помощи выключили свет, и все погрузилось во тьму. Как только Джемма закончила петь, а Лили бросилась ее обнимать, я подговорил Нила помочь мне с побегом. Свет погас, а я перекинул Сирену через плечо и умчался.

– И для справки: я не пялюсь. Потому что ничего не видно, – добавляет она с недовольным фырканьем, которое можно даже счесть за разочарование.

Я поворачиваю за угол амбара, ставлю Джемму на ноги и успеваю закрыть ей рот ладонью до того, как она начнет на меня орать.

– Помолчи, – шепчу, приближаясь и соприкасаясь с ней телом. Мы не успели схватить куртки, поэтому нам нужно сохранять тепло. – Я обещал тебе побег.

Ее глаза сначала расширяются, а потом угрожающе сужаются.

Мы поворачиваемся к открытому окну амбара, когда там загорается свет.

Нил хлопает в ладоши, привлекая к себе внимание.

– Тише-тише, мои любимые жители, ваш великолепный, непревзойденный и просто…

– Человек с эго размером с континент.

Нил закатывает глаза на Мию и продолжает:

– И просто незаменимый шериф снова вас спас. Буквально даровал огонь, как Прометей.

Джемма кусает меня за руку, и я шиплю.

– У тебя поставлены прививки от бешенства?

Она цокает, поправляя волосы.

– Нет.

– Печально.

Я хватаю ее за руку и веду к соседнему, заново отстроенному после пожара, амбару на ранчо, где, как я знаю, должно быть тепло. А еще там точно есть куртки Нила и Мии, которые они носят, когда ухаживают за лошадьми.

– Хватит. Меня. Хватать.

Джемма выдергивает руку и складывает руки на груди.

– Куда мы вообще идем? Почему мы не могли просто тихо выйти, а не устраивать побег в стиле ограбления банка?

Я хмыкаю.

– Получается, я действительно вор. Украл тебя.

– Ну, я не слиток золота и не миллион долларов, так что не стоило.

Джемма останавливается и не двигается с места. Я поворачиваюсь к ней, встречая ее гневно раздувающиеся ноздри. Не думаю, что кто-то еще умеет так сексуально раздувать ноздри, как эта женщина.

Ну вот, мы подошли к слову «сексуально», которое я ни разу не употреблял в отношении Джеммы. Насколько все плохо?

– Куда ты меня ведешь, Саммерс? Если уж ты и украл меня, то будь добр – отведи домой. – Она упрямо вздергивает подбородок. – Хотя нет, знаешь, я дойду сама.

Джемма разворачивается, но я говорю:

– Удачи дойти пешком по холоду.

Она останавливается и разворачивается так резко, что длинные волосы хлещут ее по лицу.

– Если бы не ты, – ее палец утыкается мне в грудь, – у меня была бы куртка. И вообще, мне не холодно. Знаешь, даже жарко.

Я улыбаюсь.

– Рядом со мной всем жарко, Найт.

Она закатывает глаза и одергивает руку. Пару минут мы прожигаем друг друга взглядами. Ее – убийственный. Мой – искренний интерес и веселье.

В конце концов по Джемме пробегает дрожь, и она обходит меня, ворча:

– Пошли уже, у меня замерзли даже ресницы.

– От жары, полагаю, – лениво шагаю за ней, хотя она даже не знает, куда идти.

– Заткнись.

Я обгоняю ее и веду нас в амбар с лошадьми. Тишина вокруг такая густая, словно туман, спустившийся с гор. Ветер свистит, гуляя по просторам ранчо, а остатки февральского снега поблескивают в свете луны. Солнце наконец-то становится весенним. Думаю, скоро зима и вовсе уйдет.

Когда мы заходим внутрь, нас окутывает тепло и мягкий свет, исходящий от нескольких лампочек под потолком. Это почти полумрак, но все равно можно разглядеть стойла, лошадей и пол, усеянный сеном. Тепло ощущается иначе, чем в доме. Оно исходит от тел животных, ламп и толстых слоев соломы.

Лошади фыркают, переминаются с ноги на ногу и перемещаются в стойлах, как только чувствуют присутствие посторонних. Первой нас встречает Жемчужина, она высовывает голову и радостно трется о мою протянутую ладонь прохладным, влажным носом.

– Хочешь погладить ее? – Поворачиваюсь к застывшей на месте Джемме. – Это лошадь Мии. Она очень хорошая девочка. – Я указываю на стойло напротив, откуда выглядывает темно-коричневый конь. – Там Янтарь. Он такой же невозмутимый, как и Марк.

Джемма ничего не отвечает, но проходит дальше, рассматривая стойла. Она останавливается почти в конце амбара и протягивает руку. Я медленно приближаюсь и наблюдаю, как черная лошадь нежно прижимается к ее ладони.

– Это Индиго.

– Мне кажется, я помню ее еще с того времени, как мы были детьми. В детском саду нас водили на ранчо Локвудов знакомиться с животными. – Джемма аккуратно поглаживает волосы цвета серебра вокруг глаз лошади. – Я давно здесь не была. Сколько лет Индиго?

– Думаю, двадцать пять или двадцать шесть. Она уже старушка.