– Шебутная Руська, но добрая, простая. Одна беда – мужик ей туповатый достался, из городских да выученных. С тех пор, что ни день – то прыкрасць (неприятность, бел.), вечно влипает во что-то. Вот она и колотится с ним, и меня дёргает, но всякий раз благодарит. Уважительная, одним словом. Вечером придётся пойти. Оно и к лучшему – будет причина отказать Кайке.
– Вы не хотите, чтобы я с ней общалась? – догадалась Мила.
– Не буду скрывать – не хочу. – Жоля повернула щеколду на калитке и неожиданно замахала руками на кого-то невидимого. – А ну, кыш по дворам, любопытные! Нечего на дзяўчынку глазеть. – и пояснила, отвечая на недоуменный взгляд Милы. – Шушэра понабежала, шчас понесут сплетни по пуще. Ну, нам то не страшно – без оберега туда не сунемся. Ты поначалу его при себе подержишь, для спокойствия. А уж потом сама разберёшься.
Она прошла мимо разросшихся васильков прямо к крылечку и, обернувшись, спросила с улыбкой:
– Проголодалась, Милушка? Шчас яишну пожарю, к ней огурцы подам, зеленушку. Всё своё, свежее, только с грядки. А Кайкину радыску лучше курам покрошу. Вместе с хлебом.
– Не суетитесь, пожалуйста! – попросила Мила. – Я окрошки наелась. Больше ничего не полезет.
– Да какая суета, когда мне приятно тебя попотчевать, – бабка присела на тёплые деревянные ступени и ласково оглядела Милу. – Ты мне теперь вместо внучки. И славная такая – в Санин род.
– Ну, что вы… – смутилась Мила и пристроилась рядом. – Я её совсем не помню… бабушку Саню. И вас не помню. Извините.
– Не извиняйся, детонька. Твоей вины здесь никакой. Слыхала же, что Новик сказал – всему виной перевязка.
– Но зачем её поставили? Для чего?
– Если Саня сработала – для защиты. Оградить тебя хотела. Поэтому и услала подальше.
– От чего??
– Точно не скажу. Есть у меня одно подозрение. Но сперва проверить нужно. Вечером карты раскину.
– И мама ничего не говорила. Не вспоминала про бабушку.
– Может и её забыццё коснулось… – бабка резко взмахнула фартуком и опять шикнула сердито. – Брысь, нехрысць! За хвост тебя оттаскаю!
В ответ громко фыркнуло, а потом зашуршало кустами, и Жоля состроила им кукиш.
– Опять эти… шушэры?
– Сродственник ихний. Домашняя бестия. Шкодный, зараза! Повадился мою смятану располовинивать. И, главное дело – прямо передо мной жрёт и не подавится. А стану гнать – будто не слышит.
– Но он же невидимый?
– Пячурник-то? Не. От тебя пока прячется. Приглядывается к новенькой. Любопытный дюже. А уж какой нахальный! Попадись мне только, иродище лохматое – все усы повыдергаю! – Жоля опять погрозила притихшим кустам, и те в ответ негодующе закачались.
– Баба Жоля, я ведь не просто приехала, – замялась Мила, не зная, с чего лучше начать разговор.
– Я уже и сама об том догадала, как Новик про забыццё сказал.
– Мне письмо пришло. А в нём – фотография и ключ, вот, – Мила вытащила конверт и продемонстрировала бабке его содержимое.
Жоля внимательно изучила фото, покивала головой, на ключ только взглянула мельком – в руки не взяла.
– Сильно он сдал, бедняга. Санин дом. Он это. Точно он. Сразу узнала. И крапива всё растёт. Ворожбитке крапива первейшая помощница.
– Ворожбитке?
– Ага. Бабушка твоя сильной ворожбиткой была. Под стать ей разве что Новик… Ну и Одра, само собой.
– А вы? Вы ведь тоже можете необычное. Русиного мужа спасли от водяного.
– Всего-то блазень отогнала, невелика заслуга. Я, детонька, из шептух. Наша сястра заклятками да наговорами справляется. А шептухи потому, как шёпотом их произносим, вроде как таинство соблюдаем, ограждаем от посторонних.
– А Одра – правда бабушка Кайи?
– Правда.
– Необычное имя.
– С особенным смыслом. Одра значит буря.
– Кайя говорила, что она была в связке с бабушкой Саней. Я не поняла, что это означает.
– Связка – она вроде равновесия. Добро одной стороны не позволяет расходиться злу другой. Одра раганой была. По праву рождения. Старики молвили, что от ведьмы и чорта рождена, но утверждать не возьмусь.
– От яго, от яго. – грянуло из кустов. – Мне дзедка об том сказывал.
Среди зелёной листвы промелькнул серый, весь в репьях, хвост, и опять стало тихо.
– Брысь, нехрысць! – вскинулась Жоля. – Тебя спытаць забыліся! (спросить позабыли, бел.).
Дальше последовала длинная неразборчивая тирада – в волнении бабка перешла на незнакомый Миле язык. Отдельные слова девушка понимала, но торопливую и эмоциональную речь перевести не смогла. По тому, как Жоля грозила кулаком, а потом зашвырнула в кусты расшитую цветами тапочку, было ясно, что она очень сердита.
– Пошли в дом, Милушка. Там точно никто подслушивать не станет! От чорта или нет родилась, а всё одно нехорошая была. Ничего не чуралась.
– Но Кайя с теплотой её вспоминала.
– А что – Кайя? Родная кровь. Любимая внучка. Разве ж станет она против бабки плохое говорить? Нет, конечно же. И ты бы не стала. Одре дюже не нравилась ваша дружба. Да и Саня её не одобряла. А вы как назло – везде вместе мотались. На речке днями пропадали. И Лёшка с вами.
Сказав про Лёшку, Жоля запнулась и с силой грохнула сковородой об стол.
– Зажарю я тебе яичну, не спорь. Куры зря что ли несутся.
– Не надо! Я бы чая выпила, если можно.
– Чего ж нельзя? Шчас вскипячу.
Бабка долила чайник водой, водрузила на печку, а потом покосилась на Милу.
– Одра и Саня друг дружку через силу, но терпели. Другого слова не подберу. Одра неприязнь не скрывала. А Саня – нет, больше помалкивала. Но разве правду утаишь?
Бабка расстелила полотняную салфетку и принялась крошить на неё подсохшие уже соцветия ромашки. К ним добавила пахучего тимьяна и парочку смородиновых свежих листочков. Помяв смесь руками, ссыпала её в видавший виды заварочный чайничек и залила подоспевшим кипятком.
– Piktasа ихнего ты видала…
– Сычика? Он очень милый.
– Нашла милого. – хмыкнула Жоля. – Каускас разное обличие себе берёт. В саду вот сычом предстал, а ко мне ужом приползал. На тебя поглядеть да Кайке донести. Вот она тебя и подкараулила.
– Но мы хорошо пообщались.
– С чего бы плохо? Вы вроде не ссорились. Но Кайка от бабки всю науку взяла. Это помни. Ведьмачить – вроде не ведьмачит, тихонько себя держит. Но что у неё на уме – один рогатый ведает.
Жоля разлила чай, к нему подала холодный брусочек жёлтого масла, поставила расписанную розочками розетку с клубничным вареньем да корзинку с румяными кругленькими булочками-колобками.
– Спробуй бульбяныя булачки. Надоечы (давеча, бел.) напекла, да как знала, что приедешь – сберегла несколько. Они долго свежесть держат.
– Да я не голодна, – снова завела Мила, но под сердитым бабкиным взглядом стушевалась и покорно потянулась за булочкой.
– Вот и умница! – похвалила Жоля и вышла в соседнюю комнатушку.
Тут же легонечко хлопнула дверь, протопотали шажочки и что-то мягкое потёрлось о Милины ноги, боднуло приветственно головой и прогудело просительно:
– Подай со стола хлебной крошечки! В животе вецер воеть.
– Пожалуйста, угощайтесь, – Мила протянула наугад булочку, и серая мохнатая лапа быстро вынырнула из пустоты, схватила её и снова исчезла.
– А ты, ничого, сойдешь за свою. Мабыць мы с тобой поладим. – почавкав, невидимка икнул и снова боднул Милину ногу, оставив на джинсах приличный серый клок. – Шорсть как с вшивого пёса сыпется! – пожаловался он. – Кайка твоя давеча косо зырканула, по ейной милости теперя линяю!
Глава 4
Невидимый собеседник Милы примолк и тихо ретировался, стоило лишь хозяйке вернуться в комнату.
Баба Жоля принесла холодного кваса, и разлив его по чашкам, спросила, что Мила собирается делать дальше.
– Хочу бабушкин дом посмотреть. Прямо сейчас. Это возможно?
– Точно решила? Шчас пойдём? Не хочешь отдохнуть да пообвыкнуться?
– Решила. Я ведь за этим приехала. Хочу во всём разобраться. – Мила поблагодарила за угощение и поднялась.
– Ну, если разобраться хочешь, тогда пошли. Только прихвачу кой-чего на дорожку.
Бабка вытащила корзинку, положила в неё запылённый пузырёк, маленький веник, скомканную пёструю тряпочку. Подумав, добавила к ним несколько булочек, увязанных в холстинку. Потом протянула Миле кусок шершавой коры.
– Возьми вот лутовку. Абярэг то от лясуна.
– Оберег? – Мила в недоумении повертела кору.
– Он самый. Из осины. Действенный. Надёжный. И вот что, Милушка, ты вроде не ругаешься, но я всё же попрошу – чтобы ни словечка бранного в лесу не прозвучало. Янку нашу не забыла? Из леса она принесла своё бедование. За грибами пошла, а ее водить принялось. Она на язык острая была, ну, и послала по матушке, а лясун того сильно не любит. Вот ее и обошел.
– Что сделал?
– Обошел. С пути сбил да после к себе увёл. Думали – всё, пропала дзеўка. Но Саня её выторговала – уж так мать просила, так убивалась. Только толку от того никакого – да ты и сама видала, какая Янка стала повихнувшаяся.
Мила видала. Ещё как видала. И от этого Жолиного откровения ей сделалось сильно не по себе. Она вытащила из кармана упрятанную было туда лутовку и покрепче сжала в руке.
Добирались они долго – или это просто показалось непривычной к пешим походам Миле.
Тропинки не было, приходилось лавировать среди стволов, переступать через валяющиеся повсюду сухие ветки, огибать попадающиеся пни.
Поначалу Мила пыталась запомнить направление по причудливым наростам на деревьях, но быстро сбилась и поняла, что самостоятельно ни за что не выберется отсюда.
Лес становился всё гуще, незаметно превратившись в тёмный пугающий лабиринт. Где-то на немыслимой высоте раздавался ровный гул, словно от накатывающих на берег волн. Ноги вязли в подстилке из прошлогодней листвы и мягкого прохладного мха, запах стоял густой и тяжёлый, со сладковатой примесью гнили.
– Долго ещё? – спросила Мила у бабы Жолиной спины. – Я… кажется… выдохлась…
– Почти пришли. Совсем ничего не узнаешь? Ты этой дорогой в детстве каждый день моталась.
– Я ходила здесь? Одна??
– Когда с бабушкой, но чаще – одна. Играть прибегала к нам в Рубяжи.
Бабка оглянулась на Милу и успокаивающе улыбнулась.
– Ничего. Время будет – всё вспомнится. И пуща тебя тоже вспомнит. Примет к себе.
Пуща вспомнит. Бабка сказала это так просто, словно о живом человеке.
Наверное, так и есть – Миле всё время чудился чей-то изучающий взгляд, в шелесте листвы слышалось тяжёлое дыхание и протяжные вздохи.
Если баба Саня была ворожбиткой, то должна была ладить с лесом, и возможно он ожидает того же от её внучки?
И если она не оправдает этих надежд, может случится нехорошее…
Мила вздрогнула от чужой мысли, словно невзначай промелькнувшей в голове. И следом отчётливо услышала слова дедка-возницы из сна: «А можа не надо тебе сюда?»
Сейчас они прозвучали как предостережение, как сигнал, что возврата обратно не будет. Что он говорил тогда – переступишь черту и… всё?
– Баба Жоля! – вскрикнула Мила невольно. – Баба Жоля, мне недавно такое приснилось!..
Она собралась рассказать о своём сне-видении, и в этот момент за стволами мелькнула тень. Она надвинулась чёрной тучей, и макушки высоченных деревьев закачались.
– Глаза прикрой! – бабка резко повернулась к Миле. – Держись за лутовку. Не смей смотреть, чего бы не услыхала!
Шаги. Точно шаги. Под ними, почти бесшумными, подрагивала и проседала земля.
Шаги.
И хриплый вздох. И запах псины.
Волк? Нет, не похоже. Та тень была гораздо больше волка… да что там волка – она была больше медведя!
Паника раскрутилась пружиной, приказала бежать, но Мила не успела даже дёрнуться – грубоватый тон бабы Жоли удержал её на месте.
