Война объявлена.
Тапочки надеты.
Месть запущена!
Глава 2
Знаете, как звучит одиночество? Нет, не тишина. Одиночество звучит как капающий кран в ванной, тиканье будильника на тумбочке и скрип паркета под тапочками-зайцами. Особенно утром, когда ты просыпаешься в кровати, которая вдруг стала неприлично огромной. Как футбольное поле. Или взлётная полоса для мелких самолётов.
24 декабря. До Нового года неделя, до развода – несколько часов, до новой жизни – бог знает сколько. Я лежала по диагонали (потому что теперь могу!) и смотрела на пустую половину кровати. Подушка Сергея исчезла вместе с ним. Сбежал ночью, как партизан. Или как крыса с тонущего корабля. Хотя корабль-то как раз остался мне – двушка на Загорьевской, пятый этаж, вид на помойку и детскую площадку. Романтика, одним словом!
Барсик спал в ногах, растянувшись на всю ширину кровати. Храпел, зараза рыжая. Видимо, праздновал освобождение территории от оккупанта. Умный кот – всегда Серёжу недолюбливал. Шипел, царапал, однажды даже нагадил в его любимые тапки. Я тогда ругалась, а надо было медаль дать за проницательность. «За боевые заслуги в тылу врага», так сказать.
– Барсюня, – позвала я, пошевелив ногой под одеялом. – Вставай, у нас сегодня суд.
Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на меня с выражением «женщина, ты в своём уме в такую рань?» и демонстративно отвернулся. Прав, конечно. Но лежать некогда – суд не ждёт разведёнок. В десять утра первое заседание по разводу. Историческое событие, можно сказать. Как высадка на Луну, только наоборот – спуск с небес на землю.
Встала. Тапочки-зайцы терпеливо ждали у кровати. Левый заяц с пришитым криво ухом смотрел укоризненно – дескать, ну что, довоевалась? Довоевалась, дорогой. Но это только начало военных действий. Разведка боем, так сказать.
На кухне меня ждал сюрприз. Барсик (который пролез через свою секретную щель под дверью – выгрыз её ещё котёнком, когда зубы чесались) уже восседал на столе и методично вылизывал тарелку. Синюю тарелку Сергея. Ту самую, из которой есть никому не разрешалось. «Это моя личная тарелка!» – возмущался бывший благоверный, если кто-то покушался на святое. Личная! Будто он царь какой или минимум олигарх. Ага, щас! Олигарх с зарплатой в серой фирме!
– Молодец, Барсик! – похвалила я кота. – Правильная расстановка приоритетов! Десакрализация прошлого!
Кот мявкнул одобрительно и продолжил осквернять бывшую святыню. Причём с таким усердием, будто готовился к экзамену по вылизыванию.
Я поставила чайник (старый, со свистком, который звучит как астматик после пробежки) и полезла в холодильник. О, это была отдельная песня! Творог, просроченный на три дня. Йогурт, просроченный на неделю. Сыр с плесенью (и это не дорогой французский рокфор, а обычный «Российский», который зазевался и решил эволюционировать). Колбаса… нет, это лучше сразу выкинуть, чтобы не травмировать психику. Она уже позеленела и, кажется, шевелилась.
В итоге завтрак состоял из кофе с молоком (молоко ещё держалось, героически сопротивлялось прокисанию) и печенья «Юбилейное». То самое, из пролога. Символично, правда? Юбилей развода отмечаю юбилейным печеньем!
В половине восьмого зазвонил телефон. Мама. Конечно, мама. У неё встроенный радар на семейные драмы. И ещё GPS-навигатор на дочкины неприятности.
– Ленка, ты как? – без предисловий начала она.
– Нормально, мам.
– Не ври матери! Я всё знаю!
– Откуда?
– Серёжина мать звонила. Рыдала в трубку целый час! Говорит, ты её мальчика борщом облила. Горячим! Со свёклой!
Ах вот как это теперь называется – «облила». Не «застала с любовницей в ванной», а «облила». Ну-ну. Версия для свекрови, значит.
– Мам, он изменял. С Машкой. В нашей ванне.
– А я что говорила?! – торжествующе воскликнула мама. – Я же предупреждала! Ещё на свадьбе! Косо он смотрел, косо! И танцевал криво! И торт не так разрезал!
– Мам, при чём тут торт?
– Торт – это символ! Как человек торт режет, так и семейную жизнь строит. А он что? Кусок себе отхватил побольше, с розочками! А тебе – голый бисквит оставил. Я сразу поняла – жлоб!
Материнская логика – это отдельная вселенная со своими законами физики. Там торт равняется характеру, а танец – судьбе.
– Ладно, мам, я побежала. Суд в десять.
– Суд?! Уже суд?! Ленка, может, не надо? Может, простишь? Все мужики гуляют! Твой отец тоже…
– Мам!
– Ладно-ладно! Молчу! Хотя нет, не молчу! Гнать поганой метлой! Я всегда знала, что он подлец! Помнишь, как он на моё шестидесятилетие пришёл? Без цветов!
– С цветами, мам. Розы были.
– Три штуки! Три! Это разве букет? Это огрызок букета! Это оскорбление!
Спорить было бесполезно. В маминой вселенной три розы – это преступление против человечности.
Попрощалась и начала собираться. Что надевают на первое заседание о разводе? Гугл молчал. Видимо, это слишком специфический запрос. Яндекс тоже не помог – выдал рекламу свадебных платьев. Ирония, да?
В итоге выбрала чёрное платье (траур по браку) и красную помаду (боевая раскраска). Тапочки-зайцы пришлось сменить на сапоги. Жаль. В тапочках я чувствовала себя увереннее. Как Золушка наоборот – теряю волшебную силу, когда снимаю тапки.
В «Пельмешках» на Загорьевской меня уже ждали. Светка и Инна сидели за нашим столиком у окна – номер семь, счастливый, ха! – и о чём-то яростно спорили. Судя по жестикуляции, обсуждали либо третью мировую, либо мужиков. Впрочем, это почти одно и то же.
– Вот ты ей скажи! – набросилась на меня Инна, едва я села. – Скажи, что всех мужиков надо кастрировать!
– Не всех, – возразила Светка, поправляя свой фирменный яркий шарф (сегодня оранжевый с попугаями – вырви глаз!). – Есть нормальные!
– Где? Покажи! – Инна закурила свою тонкую сигарету. – В Красной книге? На последней странице? Мелким шрифтом?
– Мой Вадик нормальный!
– Твой Вадик просто ещё не попался. Все они изменяют. Вопрос времени. Дай срок – и твой туда же!
– Девочки, – вмешалась я. – Можно не прямо сейчас? У меня через час суд. Нервы и так на пределе.
– Ой, Ленок! – Светка схватила меня за руку. – Как ты? Мы всё знаем! Машка – дрянь последняя! Представляешь, она ещё и в салоне всем рассказывает, что Серёжа сам к ней пришёл! Что это любовь! Что они созданы друг для друга!
– Пусть рассказывает, – пожала плечами я. – Вместе с борщом из волос выковыривает и рассказывает.
– Борщ – это гениально! – восхитилась Инна. – Я в восторге! Правда, я бы кипятком плеснула!
– И села бы за умышленное причинение вреда здоровью, – заметила я.
– Того стоит! – отмахнулась Инна. – Хотя борщ – это поэтично. Прямо «Месть подаётся холодной». Хотя у тебя горячей подалась!
– Кстати, ты адвоката наняла? – спросила Светка.
– Зачем? У нас имущества – кот и мебель из ИКЕИ. Диван за пятнадцать тысяч, стол за восемь. Миллионное состояние!
– А квартира?
– Долевая собственность. Пополам. Либо он мне выплачивает, либо я ему. Либо продаём.
– Продавай! – посоветовала Светка. – И купи студию поближе к центру. Найдёшь себе нового мужика! Молодого! Красивого! С деньгами!
– Ага, – хмыкнула я. – С зарплатой бухгалтера в семьдесят пять тысяч. Очередь из олигархов уже выстроилась. До самой Москвы-реки!
– Не каркай! – Светка погрозила мне пальцем. – Всё будет хорошо! Вот увидишь! У меня интуиция!
Её оптимизм был неистребим, как тараканы в общежитии. Или как плесень в ванной – сколько ни три, всё равно вылезет.
Съела фирменные пельмени «Сибирские» (вкусные, зараза, хоть и развод на дворе), выпила чаю и поехала в суд. В метро было душно, пахло чьими-то духами «для настоящих мужчин» (судя по концентрации, вылили флакон) и мокрыми куртками.
Мировой суд номер 238 располагался в здании, которое видело ещё царя Гороха. Может, даже лично. Облупленные стены цвета «больничная тоска», скрипучие двери, которые надо открывать плечом, очередь из тридцати человек в коридоре шириной полтора метра. Атмосфера!
– Вы на развод? – спросила меня женщина лет пятидесяти в леопардовом платье (что у них у всех с леопардами? Сговорились?).
– Да.
– Первый раз?
– Ну… да.
– У меня третий! – гордо сообщила она. – Опыт, знаете ли! Могу посоветовать – главное, не плачьте. Судьи нервных не любят. И документы все подготовьте. И мужа своего не бейте. Ну, при судье не бейте. Потом можно. Я второго сковородкой огрела прямо на выходе – ничего, обошлось!
Ценные советы, что сказать. Запомню про сковородку.
В десять пятнадцать нас наконец позвали. Кабинет оказался маленький, метров пятнадцать, забитый шкафами с папками до потолка. Пахло пылью и чем-то кислым – то ли уксусом, то ли разбитыми надеждами.
За столом восседала судья Золотова Вероника Николаевна – дама лет пятидесяти пяти с причёской «а-ля Тэтчер» и взглядом следователя по особо важным делам. Или палача. Или учительницы математики – что страшнее.
На подоконнике выстроились кактусы. Штук двадцать, не меньше. Все разные – от малюсеньких (как напёрсток) до здоровенного монстра с красным цветком на макушке. Один был похож на ежа после электрошока, другой – на злую свекровь в бигудях, третий вообще напоминал средний палец. Символично!
Сергея с Машкой не было.
– Где ответчик? – строго спросила судья, поглядывая на часы. Часы были строгие, как и хозяйка – металлические, без излишеств.
– Не знаю, – честно ответила я.
– Ждём пятнадцать минут, – вздохнула Вероника Николаевна и принялась поливать кактусы из маленькой леечки в форме слоника.
Это было сюрреалистично. Я сижу в суде, жду бывшего мужа с его любовницей, а судья поливает кактусы и что-то им приговаривает. Кажется, «растите большими и колючими, как моё сердце». Или мне послышалось.
– У вас красивая коллекция, – попыталась я завязать светскую беседу.
– Кактусы не предают, – отрезала судья. – В отличие от мужей.
О как! Видимо, у Вероники Николаевны своя история.
В десять тридцать дверь распахнулась с таким грохотом, что кактус-напёрсток подпрыгнул (или мне показалось), и ввалился Серёжа. Растрёпанный, в мятом костюме, который выглядел так, будто в нём спали. В сарае. С козами. На щеке – отпечаток помады. Малиновой. Боевая раскраска Машки!
За ним – сама виновница торжества в мини-юбке. В декабре! При минус десяти! Ноги синие, но это же неважно, главное – выглядеть! Идиотка!
– Извините за опоздание! – выпалил Серёжа. – Пробки! Девять баллов!
– В воскресенье? – приподняла бровь судья.
– Э… понедельник же…
– Именно. Понедельник. Десять тридцать утра. Пробок нет.
Серёжа покраснел. Врать он никогда не умел. Даже про воду в ванне соврать нормально не смог!
Судья посмотрела на него, как налоговый инспектор на декларацию с доходом в тысячу рублей за год. Потом на Машку. Потом на её мини-юбку. Потом снова на Серёжу.
– Это кто? – ледяным тоном поинтересовалась она, кивнув на Машку.
– Это… э… моя… – замялся Серёжа.
– Невеста! – гордо выпалила Машка, выпятив грудь (силиконовую, четвёртый размер, я проверяла).
Я поперхнулась воздухом. Невеста?! Они четыре дня назад в моей ванне в борще купались, а она уже невеста?! Это как? Экспресс-помолвка? Борщ вместо кольца?
– Понятно, – судья отставила леечку-слоника. – Гражданка, вы можете покинуть зал. Это закрытое заседание.
– Но я…
– ПОКИНУТЬ ЗАЛ! – рявкнула Вероника Николаевна так, что кактус-средний палец качнулся.
Машка обиженно засопела, но вышла. Каблуки цокали, как копыта разъярённой лошади. Или ослицы. Скорее ослицы.
– Итак, – Вероника Николаевна открыла папку. – Сафронов Сергей Владимирович и Сафронова Елена Петровна. Брак заключён 19 декабря 2011 года. Совместных несовершеннолетних детей нет. Истец – Сафронова. Причина развода?
– Измена, – чётко сказала я.
– Не доказано! – встрепенулся Серёжа.
– Я застала тебя в ванной с этой… невестой.
– Мы просто мыли.
– Вдвоём?
– Экономили воду!
– С шампанским?
– Это… это был кефир!
