Страница 4 из 7
– Видишь, как хорошо у нас! – оживилась ведущая меня по тропинке баба Зина. – Скоро грибы пойдут, собирай‑не хочу. Ягод не счесть. Зверья вот мало – мужиков много, и все охотники. Речка зато чистая, хочешь – купайся, хочешь – рыбку лови. Только сетью не вздумай – оштрафуют, а твоего пособия на штрафы не хватит.
– А у меня пособие есть? – спросил я.
– Есть, – кивнула она. – Пять тыщ рублей в месяц.
– Это много? – спросил я.
– Ты не переживай, Андрюша, – улыбнулась она. – Обузой нам не будешь – я пенсию получаю, семь тыщ, и столько ж Валя получает – пять вместо мамки с папкой, и две – за то что оборотень. Шлепки тебе за сто рублей купила, хлеб в магазине – по десять, вот и считай. Пока в Колиных вещах походишь – они хорошие, раньше на века шили, а потом, как перевод первый получим, все пять тыщ на тебя и потратим сразу, чтобы голодранцем не ходил.
– А есть работа какая‑нибудь для меня? – спросил я, осознав перспективы.
Как вообще на пятерку в месяц выживать можно?
– Я, Андрюшенька, поспрашиваю, – пообещала она. – Но если ничего не найдем – не переживай, работы и дома полно, нахлебником себя считать не вздумай – я старая, мне тяжело, а у Валюшки и школа, и тренировки, ей некогда.
– Если государство на меня деньги дает, значит не нахлебник, – кивнул я.
У меня что, вид как у побитой собаки сейчас, раз баба Зина меня так активно успокаивает? Или просто чисто по‑человечески жалеет сироту?
Деревья закончились неожиданно, потому что последний кусок пути мы поднимались на холм – баба Зина пыхтела как паровоз, но темпов сбавлять не стала – и мы увидели расположенные на пологом склоне деревянные дома с дощатыми заборами. Дорога под ногами грунтовая, улица – длинная и широкая, простирается на сколько хватает глаз – на том конце деревни тоже подъем. Огороды не простаивают, в воздухе слышатся мычание, блеянье, кудахтанье и черт его знает что еще. Прогулявшись мимо домиков – занавески то и дело подозрительно шевелились – добрались до добротного, железобетонного моста через довольно широкую, метров в тридцать, реку.
– Это Чулым, – поведала баба Зина. – Ну а мы вон там будем жить, – указала на второй справа от моста дом, с адресом «Речная, 23».
Бревенчатый, с виду просторный дом порадовал ухоженностью: окружен ровным дощатым забором, петли калитки и ворот смазаны, крыша дома покрыта слегка потемневшим от времени, но не успевшим порасти мхом шифером. Из него в небеса жизнеутверждающе смотрела в небеса кирпичная труда. Дыма, понятное дело, нет – лето же. В огороженном беленным штакетником палисаднике – цветы и яблони.
Во дворе нашлись полная дров поленница, обещанный колодец с воротом и цепью и парочка клумб. Справа‑добротная, из утепленного наклейки бруса, довольно большая баня. Покрытое кокетливой резьбой крылечко ведет в бревенчатый, довольно большой дом. Если пройти дальше…
– Там удобства, сарай и стайка, – указала на ряд отгораживающих двор от огорода построек баба Зина. – Если надо – беги.
– Пока не надо, – покачал я головой.
– Пошли в дом тогда, – велела она и зашла в приятно скрипнувшую, обитую потрепанным дерматином, дверь.
Добро пожаловать домой.
Глава 4
Дом мне понравился – в сенях сушились веники и стоял устланный белой скатертью стол под самоваром. Из сеней дверь открывалась прямо на кухню. Справа, у окошка с видом на двор – стол под не менее белой скатертью в окружении четырех стульев. Между ним и стеной – умывальник, в который нужно наливать воду из ведра. Между столом и противоположной стеной спрятался под развесистой геранью в горшке бодро тарахтящий холодильник. Напротив окна – проход в комнату (видно укрытый половичком старенький зеленый диван) и печка. «Старинность» и «русскость» не завезли – просто кирпичный, метровой высоты куб с металлической плитой. Между печкой и столом – побеленная стена с дверью.
– Тут твоя комната и будет, – открыв дверь, поведала баба Зина.
Напротив, у окна с видом на посаженные между домом и сараями кусты малины, письменный стол. Привет, неудобный стул с обшарпанной зеленой обивкой! Ты в этой мультивселенной типа суперпозиция? Обязательно попробую упасть – чем черт не шутит. На столе ничего нет. На полу лежит выцветший, вышитый геометрическими узорами, линялый ковер. На правой стене – массивные деревянные часы с гирями и люком под треугольной «крышей».
– Кукушка? – обрадовался я.
– Сломалась кукушка, – ответила бабушка. – Но часы рабочие, только гирьку по утрам тягать не забывай.
Половина пятого.
– Не забуду, – пообещал я и продолжил осмотр.
У левой стены стояла металлическая кровать. Во главе, на скроенном из разноцветных лоскутов одеяле, стоит аккуратно сложенная треугольником подушка. Над кроватью к стене пришпилен плакат с тремя одетыми в навевающие ассоциации с отечественным фольклором платья негритянками и одним кучерявым, одетым в белый костюм негром. Надпись гласила, что это – группа «Benny M».
– Валька повесила, – пояснила бабушка.
Вот подарочек!
Последним заслуживающим внимания предметом в комнате оказался двухдверный, покрытый потрескавшимся от времени лаком, шкаф.
– Туда все вещи сложила, – заметила взгляд Зинаида Матвеевна. – Потом разберешься, а пока пойдем я тебе остальной дом покажу.
Когда‑то здесь была большая комната, но бабушка поставила в середине длинную и высокую – до побеленного потолка – «стенку», разделив тем самым помещение на два поменьше. Проход был завешан желтой, с подсолнухами, шторой.
– Там Валька спит, а я приглядываю, чтобы не бегала по ночам зря, – поведала баба Зина. – Смотреть там нечего, койка, окно да заяц здоровый, плюшевый – ей Антошка подарил семь лет назад.
Девичья комната – место сакральное, а потому туда я без спроса не зайду. Кроме стенки и виденного еще из коридора дивана, здесь нашелся стоящий на тумбочке у окна с видом на дорогу древний, толстенный телевизор. Кабель от него проходил через стену и крепился к висящей за окном, явно самодельной, скрученной из алюминиевых трубок, антенне.
У стены напротив телевизора – два стареньких зеленых кресла, накрытых лоскутными покрывалами. Между ними – письменный столик, на котором стоят поднос с семечками и тарелка со скорлупой.
– Вот же зараза мелкая, – охнула на непорядок бабушка. – Опять за собой не убрала! Я не буду, и ты не убирай – пусть к порядку приучается!
– Не буду, – легко пообещал я.
Надо оно мне?
– Семечек бери, если хочешь, – предложила она. – Только лузгай или здесь, или на улице – неча по всему дому шелуху разносить.
– Потом возьму, спасибо, – поблагодарил я. – Сделать что‑нибудь?
– А ты пройдись, посмотри, – предложила она, опустившись на диван. – Что ты за помощник такой, если тебя носом тыкать приходится? А я отдохну немножко и буду ужин нам готовить, – с кряхтением легла, положив голову на подушку. – Баню раньше шести не топи – Валька поздно приходит. Но топи каждый день – у оборотней чутьё не нашему чета, она уснуть не может, если в доме немытый человек есть.
– Хорошо, – кивнул я и пошел во двор.
Спустившись с крыльца, зашел за дом и рухнул на удачно подвернувшуюся маленькую скамейку, закрыв лицо руками. Вызванная выходом на свободу эйфория прошла, сменившись серой, беспросветной тоской. Вот это – моя жизнь? Пять тысяч в месяц на «содержание», свежие овощи прямиком с огорода, парное молоко, парная свинина по зиме и перечеркивающее все это нахрен словосочетание «деревенский труд»! А через год вообще красота – даже представлять не хочу, на что похожа местная дедовщина, при пяти‑то годах службы. Да от такого любой озвереет!
– Ты кто? – раздалось грозное‑девичье справа от меня.
Повернув голову, увидел оскалившуюся – буквально, белые ровные зубки показывает – на меня девушку подходящего под бабушкины слова возраста, лет шестнадцати. Оскал не мешал разглядеть красоту ее бледного лица, а сощуренные веки – большие, карие глаза. Аккуратный нос немного уходил кончиком вверх, придавая Валентине несколько простоватый вид. Черные волосы свободно свисали на плечи, прикрывая белые лямочки простого, с подолом чуть выше колена, платья. На босых ногах – розовые резиновые тапочки, которые она прямо сейчас зачем‑то снимает.
– А ты – Валя? – спросил я.
Отставив шлепки, она довольно забавно рыкнула:
– Отвечай, или я тебе покажу!
Блин, а она ведь оборотень, лучше ответить, а то и вправду «покажет».
– Андрей. Приемный, – представился я.
– А, – моментально расслабившись, она демонстративно потеряла ко мне интерес и обула тапки обратно.
– А зачем ты разувалась? – спросил я.
– При трансформации одежда и обувь рвутся, – скучным тоном заявила она и направилась к дому.
Обидно!
– А платье тоже бы сняла?
Услышав мой вопрос, она остановилась и начала оборачиваться.
– Так вот что ты хотела «показать»! – закончил я лучшую шутку в моей жизни.
С нереалистичной скоростью Валентина прыгнула на меня, схватила тонкой девичьей ручкой с коротко стриженными ногтями за горло и без видимого напряжения подняла в воздух. Оскалившись, с неприязнью выплюнула:
– Знай свое место, раб!
Страшно!
– Если бабушка завела себе раба, это не значит, что он может со мной разговаривать!
Дышать нечем.
– Не смей ко мне лезть, а тем более – трогать мои вещи!
Она подняла меня выше и ухмыльнулась:
– Под крышей – осиный улей! Хочешь воткну тебя в него головой?
Я лихорадочно покачал головой, она разжала руку, и я рухнул на четвереньки, с кашлем втягивая такой сладкий деревенский воздух. Демонстративно отряхнув ладони друг о дружку, она отвернулась и зашла в дом, аккуратно закрыв за собой дверь.
Вот где в этой пасторали собака зарыта. Откашлявшись, я сел обратно на скамейку и отряхнул испачканные землей колени и ладони. Очень особенный у Валентины характер. Даже злиться и обижаться не могу – слишком сильно напуган. Да она мне голову оторвать голыми руками может без всякой трансформации. В учебном фильме про такое не говорили. Про обоняние, впрочем, тоже не говорили. И мне вот с этим ужасом под боком жить целый год? Что она там говорила? «Не лезть»? Ха‑ха, ну конечно я не буду к тебе лезть – даже в далеком‑предалеком детстве мне бы хватило ума не тыкать палкой злого волка. Стоп, а штаны? Сухие! Сохранил остаточную гордость. А еще пришла она нифига не «поздно». Или пять часов вечера для пожилых и есть «поздно»? Успокоился? Вроде да – после месяца в лаборатории научишься себя в руках держать! К черту – сколько не сиди, а толку от этого не прибавится. Отец часто повторял, что за работой время летит быстрее, значит буду работать как можно больше – время перематывать. Откуда бы начать? С осмотра хозяйства, пожалуй!
Поднявшись на ноги, я направился к шеренге построек. Открыв скрипнувшую, дощатую створку ворот, отметил ослабшие из‑за вылезших гвоздей петли. Заносим в мысленный блокнотик. А Валя что, недостаточно сильная, чтобы орудовать молотком? Скорее наоборот – боится снести стену, не рассчитав удара. Открыв створку на полную, впустил в сарай дневной свет. Левая стена – из бруса, с низкой дверью. Судя по хрюканью и пару раз доносившемуся мычанию – вход в стайку. Вдоль дальней стены стоят деревянные ящики с плотно закрытыми крышками. Подошел и заглянул: сахар. Рядом – мука и какой‑то корм для скота из перемолотого зерна. Мыши не жрут?
Под ногами – щелястый дощатый пол. Слева от меня – верстак с закрепленным на нем пузатым двигателем, к которому приделан точильный диск. Над этим – пробитое к стене здоровенное реле. Немедленно нажимаем. Мотор загудел, но камень крутиться отказался. Не работает что ли? Протянув палец, крутанул диск сам. Мотор подхватил, и я едва успел отдернуть руку. Ладно, выключаем.
– Ты что, тупой? – раздался сзади холодный Валин вопрос.
Подпрыгнув от неожиданности, я обернулся.
– Не знаешь как точило работает? – вздернув подбородок, она поправила волосы рукой и прошла мимо меня.
До этого момента спокойное хрюканье сменилось напуганным визгом, корова поддержала его тоскливым мычанием, а фоном всему этому служил торопливый стук копыт.
– Чего испугались‑то? – спросил я сам у себя и направился посмотреть.
– Придурок! – рыкнула (звучит довольно мило на самом деле) на меня Валентина и выбежала в ведущую в огород дверь.
Когда делают «придурок» и убегают – надо догонять, да? Черта с два – за этой я бегать точно не буду, она же под плохое настроение и зашибить может. Скотина тем временем успокоилась, зато со стороны огорода донеслось испуганное квохтанье кур. Она что, их жрет? Противно, но почему‑то очень хочется посмотреть. Миновав сарай, я вышел под короткий козырек. Прямо – огород, грядки ровные и ухоженные, урожай уже давно взошел и теперь тянется к солнышку: морковка, свёкла, горох – спелый! – кабачки, чеснок, лук, укроп с петрушкой. Правая часть огорода отведена под парник с приподнятой, поставленной на полено крышкой: режим проветривания огурцов. Рядом с парником – деревянно‑стеклянная прямоугольная теплица. Задняя и передняя дверь открыты – помидоры и перцы тоже проветриваются. Прямо у входа в огород стоят две трехсотлитровые бочки – полны наполовину. Еще две бочки стоят под козырьком – эти полные, видимо недавно дождь бы.
Слева, около стайки – сеновал, рядом с которым небольшой курятник, передняя часть которого затянута металлической сеткой. Через нее видно, как пригнувшаяся из‑за низкого потолка Валентина быстрым движением схватила за шею средней упитанности курицу и вышла с ней из курятника.
– Хрусть! – свернула бедолаге шею.
– Тресь! – оторвала безжизненную голову и перехватила тушку за лапки.
Смерив меня подкрепленным нехорошей ухмылкой презрительным взглядом, она подставила под кровавый ручеек ладонь, подождала пока накопится и поднесла ко рту. Я почувствовал дурноту – может оборотни не настолько сохраняют разум, как заверяли в учебном фильме?
Фыркнув, она махнула рукой, забрызгав красным кустики петрушки:
– Ты что, думал, что я буду пить эту гадость? Чему вас, рабов, вообще учат?
И они с курицей прошли мимо меня в сарай и затем – в баню.
Ощипывать будет, видимо. А вода‑то горячая есть? Или она так, голыми ру…
Закрыв рот руками, я едва смог подавить приступ тошноты. Что не так с этой девчонкой? Машинально отметив, что животные в стайке опять испугались и расслабились, выявил закономерность – о том, что животные боятся оборотней, учебный фильм тоже не рассказывал.
* * *
Дрожь и оцепенение прошли быстро – привык, что жизнь после попадания превратилась в сплошной экстрим – я сел на крылечко сарая, и, глядя на огород, принялся думать. Может все оборотни такие, и «немножко не любят» их именно за это? С другой стороны – была бы у меня суперсила, я вполне допускаю, что тоже смотрел бы на обычных людей как на дерьмо. «Открывашки» кто? Воины и защитники. Остальные кто? Обслуживающий их персонал! Это же как в средневековье – крестьянин пашет, рыцарь дерет с него три шкуры и за это защищает от другого рыцаря. Крестьянина при этом не спрашивают – он же типа скот. Логично! Учебный фильм, бюджетники‑ученые и редкие газеты, которые мне давали почитать врут, и тут не «немножко не любят», а самый настоящий расизм. Или даже кастовое общество? Надо было историю лучше учить. Официальные источники информации врут – какая, блин, неожиданность.
Дела мои плохи – я в глазах окружающих и вправду «раб». Если животные боятся всех оборотней, а не только Валю, нужда в «рабах» и вправду есть – в деревне без скота не очень, и если с забоем проблем нет – моя милая сводная сестра это только что продемонстрировала – то подоить в ужасе мечущуюся по углам корову становится нетривиальной задачей. Когда баба Зина говорила об «одном‑двух оборотнях на семью» я представлял себе идиллию и взаимопонимание, но, похоже, все не так однозначно. Или Валя просто отбитая на всю голову волчица, а остальные оборотни – нормальные? С окончательными выводами повременим – нужна статистика. И нужна статистика собственной пользы, потому что иначе бабушка Зина расстроится и попросит внучку привить мне трудолюбие кулаками.
Опасливо поежившись, я сходил в сарай, взял с верстака молоток с гвоздодером и перевесил петли ворот. С еще одной парой рук было бы гораздо удобнее, но, повозившись, я счел ремонт вполне успешным – ворота висят ровно, открываются и закрываются как положено.
Далее я нашел в сарае коромысло, вернулся во двор и наполнил из колодца пару нашедшихся на крыльце бани, сделанных из нержавейки ведер. Подцепив коромыслом, сходил в огород и вылил в бочку. Повторить. Еще раз. Все, эта наполнена, теперь – вторая. Сделано. Плечи ноют, ноги промокли – расплескал немножко – но в целом даже прикольно, потому что процесс не оставляет места посторонним мыслям. Теперь, наверное, нужно в умывальник подлить и начинать носить воду в баню? Начну со второго – дом охраняется злобной волчицей, поэтому заходить туда прямо не хочется.
– А ты чего не переоделся‑то? – раздался с крыльца возмущенный голос бабы Зины. – Это ж новые вещи, в них город ездить!
– Извините, – потупил я взгляд.
То же мне «новые» – ворот футболки растянут, штаны выцвели от стирок и шов между штанинами выглядит подозрительно инородным – прежний владелец, похоже, неаккуратно сел на корточки с печальным итогом. Но с хозяевами не спорят.
– Ничего, это я сама виновата, – сменила тон на заботливый. – Забыла, что у тебя с головой беда.
А вот этого могла бы и не говорить.
– Идем, – поманила меня рукой. – Покажу, где какая одежда лежит.
Придется идти.
На кухне вкусно пахло куриным бульоном. Настроение резко улучшилось – после полуголодного существования в лаборатории возможность вкусно покушать воспринимается как дар свыше. На незатопленной печке стояла электрическая плитка на две конфорки. На одной – булькающая, пускающая пар эмалированная, украшенная подсолнухом кастрюлька, а на другой – сковорода, на которой переодевшаяся в бирюзовый сарафан и собравшая волосы в «конский хвост» Варвара деревянной лопаткой перемешивает жарящиеся морковку и лук.
«Зажарку» для супа делает.
– Не обижала тебя Валька‑то? – весело улыбнулась мне баба Зина.
