Магнус смотрел на девушек мутными глазами, как будто никак не мог сфокусировать взгляд.
– Входите, – сказал он. – Входите.
И растянул губы в улыбке, обнажив зубы.
Салли затараторила. Так всегда случалось, когда она нервничала. Слова вылетали сами, она понятия не имела, о чем говорит. Магнус закрыл за ними дверь и встал перед ней, перекрыв выход. Предложил виски, но Салли понимала, что соглашаться нельзя. Кто знает, что он туда подмешал? Она достала из сумки бутылку вина, улыбнулась, чтобы умаслить старика, и продолжила болтать.
Она попыталась встать, но старик взял нож – длинный, с черной ручкой – и разрезал лежащий на столе кекс.
– Нам пора, – сказала она. – Родители будут волноваться.
Но ее будто не слышали. Она с ужасом наблюдала, как Кэтрин берет кусок кекса и отправляет в рот. На ее губах и между зубов остались крошки. Старик возвышался над девушками с ножом в руке.
Пока Салли искала взглядом выход, она заметила птицу в клетке.
– Что это? – резко спросила она.
Слова вылетели сами, прежде чем она успела их остановить.
– Ворон.
Старик замер, наблюдая за ней, затем аккуратно положил нож на стол.
– Разве не жестоко держать его взаперти?
– У него сломано крыло. Даже если выпустить – не улетит.
Но Салли не слушала объяснений. Ей казалось, что старик хочет запереть их, как эту черную птицу с ужасным клювом и сломанным крылом.
И вдруг Кэтрин встала, стряхивая крошки с рук. Салли последовала ее примеру. Кэтрин подошла к старику так близко, что могла коснуться. Она была выше его и смотрела сверху вниз. На мгновение Салли испугалась, что подруга собирается поцеловать его в щеку. Если Кэтрин сделает это, то и ей придется. Ведь это тоже элемент вызова на слабо, верно? По крайней мере, так казалось Салли. С тех пор как они вошли в этот дом, все было вызовом. Магнус был побрит кое-как. В складках на его щеках топорщилась жесткая седая щетина. Желтые зубы покрывала слюна. Салли скорее умерла бы, чем прикоснулась к нему.
Но уже через мгновение они были снаружи, смеясь так громко, что Салли боялась описаться или рухнуть вместе с Кэтрин в сугроб. Когда глаза привыкли к темноте, фонарик уже не понадобился – путь домой освещала почти полная луна, а дорогу они знали.
В доме у Кэтрин было тихо. Ее отец не признавал новогодних праздников и рано лег спать.
– Зайдешь? – спросила Кэтрин.
– Лучше не надо.
Салли знала, что это правильный ответ. Иногда она не понимала, что на уме у Кэтрин. А иногда читала ее как открытую книгу. Сейчас она знала – Кэтрин не хочет, чтобы она заходила.
– Дай бутылку. Спрячу улики, – предложила Кэтрин.
– Ага.
– Я постою тут, посмотрю, как ты дойдешь, – сказала она.
– Не надо.
Но девушка осталась стоять, облокотившись на забор. Когда Салли обернулась, Кэтрин еще была на том же месте.
Глава 3
Будь у него возможность, Магнус рассказал бы девушкам про воронов.
На его земле всегда водились вороны – с тех пор как он был мальчишкой. Он наблюдал за ними. Иногда казалось, будто они играют – кружат в небе, словно дети, играющие в догонялки, затем складывают крылья и камнем падают вниз. Магнус прямо-таки чувствовал, каково это, когда свистит в ушах ветер и стремительно приближается земля. А потом вороны расправляли крылья, и их крики звучали как смех. Однажды он видел, как вороны скатываются на спине со снежной горки, один за другим, точь-в-точь как мальчишки-почтальоны на санках, пока мать не отгоняла их прочь от дома.
Но иногда вороны были жестоки. Он видел, как они выклевали глаза больному ягненку. Блеющая от боли и ярости овца-мать их не отпугнула. Магнус тоже не стал их прогонять. Он не смог оторвать взгляд от того, как они копошатся и разрывают плоть окровавленными когтями.
После Нового года он думал только о Салли и Кэтрин. Они стояли у него перед глазами, когда он просыпался, мерещились вечером, в полудреме у камина. Он гадал, вернутся ли они. Не верил, что это возможно, но мысль о том, что он больше никогда с ними не заговорит, была невыносима. А остров все это время был скован морозом и засыпан снегом. Из-за сильнейшей метели в окно не было видно тропу. Мельчайшие, как пыль, снежинки кружились на ветру, словно дым. Потом ветер стихал, выглядывало солнце, и отраженный свет резал глаза, заставляя щуриться. Магнус видел голубой лед в заливе, снегоуборочную машину, расчищающую дорогу, почтовый фургон, но только не тех прекрасных девушек.
Однажды он мельком заметил мать Салли, школьную учительницу миссис Генри. Она вышла из школы в розовой куртке с капюшоном и в унтах на меху. Она была намного моложе Магнуса, но одевалась как старуха, словно ей плевать на свою внешность. Маленькая, суетливая, она семенила, будто вечно куда-то спешит. Он смотрел на нее и вдруг испугался, что она направляется к нему. Ему представилось, будто она узнала, что Салли навестила его в новогоднюю ночь. И вот миссис Генри кричит, тычется лицом так близко, что он чувствует ее дыхание, брызги слюны: «Не смей даже приближаться к моей дочери!» На мгновение он растерялся: это воспоминание или фантазия? Но она не пошла на холм к его дому, а свернула в другую сторону.
На третий день у него закончились хлеб, молоко, овсяные лепешки и шоколадное печенье, которое он любил есть с чаем. Пришлось ехать в Леруик на автобусе. Магнус не хотел выходить из дома – а вдруг девушки придут, пока его нет? Со смехом постучатся в дверь, поскальзываясь на тропинке, а он и не узнает, что они заходили. Снег утрамбован так плотно, что следов не останется.
В автобусе он узнавал многих пассажиров. Некоторые учились с ним в школе. Вот Флоренс, которая до пенсии работала поваром в отеле «Скиллиг». В молодости они приятельствовали. Она была хорошенькой и отлично танцевала. Как-то на танцах в Сандвике, когда музыканты ускорили ритм, она споткнулась и Магнус подхватил ее на руки. Так и держал, пока она со смехом не вырвалась. Чуть дальше сидел Джорджи Сандерсон, он повредил ногу в аварии и больше не мог рыбачить.
Но Магнус сел один. Никто не заговорил с ним, даже не кивнул. Так было всегда. Привычно. Наверное, его просто не замечали. Водитель включил отопление на полную. Горячий воздух дул из-под сидений, растапливая снег на ботинках пассажиров. Вода стекала по проходу, покачиваясь в такт движению. Окна запотели. Магнус понял, что пора выходить, только когда начали подниматься остальные.
Леруик стал шумным местом. Раньше Магнус знал в лицо каждого встречного. Теперь даже зимой в городе было полно незнакомцев и машин. Летом еще хуже. Туристы сходили с ночного парома из Абердина, ошарашенно озираясь, будто попали в зоопарк или на другую планету, и крутили головами. Иногда в гавань заплывали огромные круизные лайнеры, возвышающиеся над домами. За час их пассажиры заполоняли город, словно захватчики. Такие громкие голоса и жадные взгляды… Но Магнус чувствовал: они разочарованы. Должно быть, Шетландские острова не оправдали их ожиданий. Заплатив за круиз кучу денег, туристы чувствовали себя обманутыми. Видимо, Леруик не особо отличался от тех мест, откуда они прибыли.
Сегодня Магнус избегал центра, он вышел у супермаркета на окраине. Озеро Кликимин замерзло, два лебедя кружили в поисках полыньи, куда можно сесть. По дорожке к спортцентру трусил бегун. Обычно Магнусу нравилось в супермаркете – яркий свет, цветные ценники, бесконечные ряды товаров. Здесь его никто не знал, а потому никто не приставал. Иногда кассирша любезно комментировала его покупки, и он улыбался, вспоминая времена, когда все приветливо с ним здоровались. После магазина он заходил в кафе, брал кофе с молоком и что-нибудь сладкое – булочку с абрикосами и ванилью или кусок шоколадного торта, такого липкого, что приходилось есть ложкой.
Но сегодня он торопился. На кофе не было времени – Магнус хотел успеть на первый автобус в обратном направлении. На остановке он поставил два пакета у ног. Мелкий, как сахарная пудра, снег оседал на куртке и волосах. В этот раз автобус был пуст. Магнус сел сзади.
Кэтрин вошла через двадцать минут, когда они проехали полпути. Сначала он не заметил ее – протирал запотевшее стекло и смотрел в окно. Автобус остановился, но Магнус был погружен в свои мысли. И тут что-то заставило его обернуться. Может, ее голос, когда она брала билет, хотя Магнус его не расслышал. Или запах ее духов – тот самый, что витал в его доме в новогоднюю ночь. Хотя нет, вряд ли: он сидел слишком далеко. Он втянул носом воздух, но учуял только солярку и запах мокрой шерсти.
Он не ожидал, что Кэтрин его узнает. Уже то, что он ее видит, было счастьем. Обе девушки ему нравились, но Кэтрин просто завораживала. В ее волосах по-прежнему синели пряди. На ней было длинное серое пальто почти до лодыжек с мокрым и заляпанным грязью подолом и ярко-красный вязаный шарф цвета свежей крови. Она выглядела уставшей. Интересно, к кому она ходила в гости? Даже не посмотрев в сторону Магнуса, она плюхнулась на переднее сиденье, словно не было сил идти дальше. Со своего места он видел плохо, но, кажется, она закрыла глаза.
Она вышла на его остановке. Магнус задержался, пропуская девушку вперед, все еще не надеясь, что она его вспомнит. Разве это возможно? Все старики для нее на одно лицо, как для него туристы. Но у двери автобуса она остановилась, обернулась и увидела его. Медленно улыбнулась, протянула руку, чтобы помочь спуститься. Через шерстяные перчатки он не почувствовал ее кожу, но прикосновение все равно взбудоражило его. Тело отозвалось неожиданным возбуждением – только бы она не заметила.
– Привет, – сказала она густым, как патока, голосом. – Прости за ту ночь. Надеюсь, мы тебя не потревожили.
– Вовсе нет. – Он запнулся от волнения. – Я был рад, что вы зашли.
Она усмехнулась, будто он сказал что-то забавное.
Несколько шагов они прошли молча. Магнус ломал голову, о чем бы заговорить. В ушах стучала кровь – как в те дни, когда он слишком долго полол турнепс под палящим солнцем, согнувшись над мотыгой и задыхаясь от натуги.
– Завтра в школу, – вдруг сказала она. – Каникулы кончились.
– Тебе нравится учиться? – спросил он.
– Не особо. Скукота.
Он не знал, что ответить.
– Мне тоже не нравилось, – наконец выдавил он. Потом добавил, просто чтобы продолжить разговор: – Где ты сегодня была?
– Не сегодня. Вчера. У друзей. Там была вечеринка. Меня подбросили до остановки.
– А Салли почему не с тобой?
– Ей не разрешают. Родители строгие.
– Хорошая была вечеринка? – спросил он с неподдельным интересом.
Сам он редко бывал на вечеринках.
– Ну, знаешь…
Она умолкла.
Магнусу показалось, что она вот-вот откроет какой-то секрет. Они дошли до тропинки, по которой ему нужно было подниматься к дому, и остановились. Он думал, что она продолжит говорить, но она просто стояла. Сегодня ее глаза не были ярко накрашены, осталась только размазанная черная подводка, будто Кэтрин не смывала макияж с прошлой ночи. В конце концов он заговорил сам:
– Не хочешь зайти? Выпьем по стаканчику, согреемся. Или чаю?
Он и не надеялся, что она согласится. Воспитанная девочка – это было очевидно. Наверняка ее учили не ходить одной в дом к незнакомцу. Но Кэтрин смотрела на него, оценивая предложение.
– Для выпивки как-то рановато, – сказала она.
– Тогда чаю? – Его лицо расплылось в той самой дурацкой ухмылке, которая всегда бесила мать. – С шоколадным печеньем.
Он уверенно зашагал к дому, зная, что Кэтрин последует за ним.
Дверь он никогда не запирал и распахнул ее перед Кэтрин, пропуская девушку вперед. Пока она отряхивала снег с ботинок, он огляделся. Кругом было тихо. Никто не видел, что к нему пришла эта прекрасная гостья. Его сокровище. Его ворон в клетке.
Глава 4
Фрэн Хантер предпочитала не использовать машину, если нужно было съездить куда-то недалеко. Она беспокоилась о глобальном потеплении и хотела внести свой вклад в борьбу с ним. У нее был велосипед с детским сиденьем для Кэсси, который она привезла с собой на пароме «Нортлинк», когда переезжала. Она гордилась тем, что путешествовала налегке, а велосипед был единственным громоздким предметом в багаже. Но в такую погоду велосипед не годился. Сегодня она укутала Кэсси в комбинезон, куртку и резиновые сапоги с зелеными лягушками и повезла ее в школу на санках. Пятое января – первый день нового учебного семестра. Когда они вышли из дома, на улице еще даже не рассвело. Фрэн знала, что миссис Генри и без того не особо ее жалует, и не хотела опаздывать. Ей не нужны были новые многозначительные взгляды и приподнятые брови, разговоры других мамочек за спиной. Кэсси и так непросто вписаться в школьный коллектив.
Фрэн снимала небольшой дом недалеко от дороги в Леруик. Он стоял рядом с суровой кирпичной часовней и выглядел скромно по сравнению с ней. В доме было три комнаты и маленькая ванная, пристроенная сзади. В основном Фрэн с Кэсси проводили время на кухне, почти не изменившейся с момента постройки дома. Печку топили углем, который привозили из города раз в месяц на грузовике. Была и электрическая плита, но Фрэн нравилось пользоваться старой печкой. Так романтично… Рядом с домом не было участка земли, хотя когда-то он составлял часть фермы. В сезон его сдавали отпускникам, и к Пасхе Фрэн нужно было решить, что делать дальше. Хозяин намекнул, что мог бы продать дом. Она уже начала считать его своим – местом, где можно жить и работать. Два мансардных окна в спальне выходили на Вороний мыс. Она могла бы превратить эту комнату в мастерскую.
В сером свете зари Кэсси болтала, а Фрэн автоматически отвечала, но мысли ее блуждали далеко.
Когда они обогнули холм у Хиллхеда, солнце уже вставало, отбрасывая длинные тени на снег, и Фрэн остановилась, чтобы полюбоваться видом. Она видела воду и мыс вдали. Она подумала, что поступила правильно, вернувшись сюда. Это лучшее место для воспитания ребенка. До этой минуты она и не осознавала, насколько сомневалась в своем решении. Она так хорошо играла роль напористой матери-одиночки и почти поверила, что такая и есть.
В свои пять лет Кэсси была такой же пробивной, как мать. Фрэн научила ее читать до школы – и миссис Генри этого тоже не одобряла. Девочка бывала шумной и своенравной, и иногда даже Фрэн, презирая себя за эту ужасную мысль, задавалась вопросом, не породила ли она чудовище.
– Было бы неплохо, если бы Кэсси иногда слушалась с первого раза, – холодно сказала миссис Генри на первом родительском собрании. – Без подробных объяснений, почему я прошу ее что-то сделать.
Фрэн, ожидавшая услышать, что ее дочь гений и радость для учителя, чувствовала себя униженной. Она скрыла разочарование, пылко выступив в защиту своей философии воспитания. «Дети должны уверенно принимать собственные решения, бросать вызов авторитетам», – сказала она. Последнее, чего она хочет, – это покорного, безвольного ребенка.
Миссис Генри внимательно слушала.
– Тяжело, наверное, одной воспитывать ребенка, – сказала она, когда Фрэн выдохлась.
Кэсси, восседающая на санках, как русская княжна, заерзала.
– Что случилось? – потребовала она ответа. – Почему мы остановились?
Внимание Фрэн привлекли контрастные цвета – сюжет для картины, но она потянула за веревку и двинулась дальше. Как и учительница, она пребывала во власти непререкаемых требований Кэсси. На вершине холма она остановилась и вскочила на санки сзади. Крепко держась за веревку, она обхватила дочь ногами, оттолкнулась от снега пятками и пустила санки вниз. Кэсси завизжала от страха и восторга. Они подпрыгивали на ледяной колее, набирая скорость. Холод и солнечный свет жгли Фрэн лицо. Она дернула за левую веревку, направляя санки в мягкий сугроб у стены школьного двора. «Ничто не сравнится с этим ощущением, – подумала она. – Лучше ничего и быть не может».
На этот раз они пришли рано. Фрэн не забыла библиотечную книгу Кэсси, ланч-бокс и сменную обувь. Она отвела дочь в раздевалку, усадила на скамейку и сняла с нее сапоги. Миссис Генри приклеивала к стене класса цифры. Она стояла на столе, но все равно не могла дотянуться. На ней были брюки из синтетики, слегка лоснящиеся, вытянутые на коленках, и вязаный кардиган с норвежским узором. Фрэн обращала внимание на одежду. После университета она работала ассистентом редактора в отделе моды женского журнала. Миссис Генри явно нуждалась в преображении.
– Вам помочь? – спросила Фрэн, боясь отказа.
Она справлялась с фотографами, которые могли довести до слез умудренных опытом мужчин, но миссис Генри заставляла ее чувствовать себя нервной шестилеткой. Обычно Фрэн приходила в школу прямо перед звонком, когда учительница находилась в окружении родителей и, казалось, со всеми была на короткой ноге.
Миссис Генри удивленно обернулась, увидев ее.
– Не откажусь. Кэсси, садись на ковер, выбери книгу и жди остальных.
Совершенно необъяснимо, но Кэсси послушалась беспрекословно.
Таща санки обратно в гору, Фрэн говорила себе, что радоваться этому глупо. Разве это достижение? Она же не сторонница зубрежки, ради всего святого! Если бы они остались на юге, она отдала бы Кэсси в вальдорфскую школу. А теперь она на седьмом небе оттого, что приклеила к стене класса таблицу умножения на два. И Маргарет Генри улыбнулась ей и назвала по имени.
Старика из Хиллхеда не было видно. Иногда, когда они проходили мимо, он выглядывал поздороваться. Он редко говорил. Обычно просто махал, а однажды сунул Кэсси конфету. Фрэн не любила, когда дочь ест сладкое, – пустые калории и кариес, – но старик выглядел таким застенчивым и довольным, что она поблагодарила его. Кэсси тут же засунула слегка пыльную полосатую конфету в рот, зная, что мать не станет останавливать ее при старике, а потом вряд ли заставит выплюнуть угощение.
Фрэн снова остановилась, чтобы взглянуть на воду, в надежде воссоздать образ, увиденный по дороге в школу. Ее привлекли цвета. Обычно оттенки островов приглушены, смягчены туманом: оливково-зеленые, грязно-коричневые, морской серый. Но в ярком утреннем свете картина была резкой и насыщенной. Кипенная белизна снега. Три силуэта. Вороны. На картине они были бы угловатыми, почти как у кубистов. Грубо вытесанные из твердого черного дерева птицы. И затем всплеск цвета: красный, отражение алого шара солнца.
Она оставила санки на обочине и пошла через поле, чтобы рассмотреть сцену поближе. Из-за снега калитка не поддавалась, и Фрэн перелезла через нее. Каменная стена разделяла поле пополам, но в некоторых местах обвалилась, оставив проход, достаточный для трактора. По мере приближения перспектива менялась, но это не смущало Фрэн. Картина уже запечатлелась в ее сознании. Она ожидала, что вороны улетят, и даже надеялась увидеть их в полете. Вид парящих птиц с клиновидными хвостами, помогающими балансировать в воздухе, помог бы точнее изобразить их на земле.
Она была так сосредоточена, а все вокруг казалось настолько нереальным – ослепляющий свет, вызывающий головокружение, – что подошла почти вплотную, прежде чем осознала, на что смотрит. До этого момента перед ней были лишь формы и цвета. Затем ярко-красное превратилось в шарф. Серое пальто и белая кожа сливались со снегом, который здесь был не таким чистым. Вороны клевали лицо девушки. Один глаз уже исчез.
Фрэн узнала девушку даже в таком изуродованном виде. Птицы ненадолго вспорхнули, когда она приблизилась, но, стоило Фрэн замереть, сразу вернулись. Внезапно она закричала так громко, что почувствовала напряжение в горле и захлопала в ладоши, чтобы спугнуть птиц. Но не могла сдвинуться с места.
На снегу лежала Кэтрин Росс. Ее шею плотно обвивал красный шарф, а бахрома растекалась по снегу, как кровь.
Глава 5
Магнус смотрел в окно. Он стоял там с рассвета. Или даже раньше. Не мог спать. Он видел, как женщина везет за собой девочку на санках, и позавидовал ей. Он-то рос в другие годы. В его детстве матери вели себя иначе. Тогда не было времени на игры.
Девочку и ее мать он замечал и раньше. Как-то в октябре даже проследил за ними, чтобы узнать, где они живут. В тот день он вспоминал старые времена, когда на Хеллоуин дети ходили по домам в масках и с фонарями из репы. Он часто ностальгировал по былым временам. Воспоминания путали и затуманивали мысли.
Женщина с ребенком жила в том доме, где летом останавливаются туристы, а когда-то обитал священник с женой. Магнус подолгу наблюдал за ними через окно, оставаясь незамеченным, чтобы его не застали с поличным, да и напугать их он не хотел. Девочка, сидя за столом, рисовала цветными мелками, а женщина (быстрыми уверенными штрихами) – углем. Иногда, когда тянулась за бумагой, она наклонялась над дочерью. Как жаль, что он не мог разглядеть рисунок. Однажды она откинула волосы со лба, оставив на щеке угольный след.
Сейчас он думал, до чего же мила эта девчушка с круглыми щечками, румяными на морозе, и золотистыми кудряшками. Вот только ее наряд Магнусу не нравился. Он предпочел бы видеть ее в розовой шелковой юбке с кружевами, белых носочках и ботиночках с пряжками. Хотел бы увидеть, как она танцует. Хотя даже в штанах и сапогах ее нельзя было принять за мальчика.
У подножия холма, где лежала в снегу Кэтрин Росс, он ничего не мог разглядеть. Магнус отошел от окна, чтобы заварить чай, и вернулся с чашкой. Делать ему было нечего – накануне он развез сено овцам, которых у него осталось несколько штук, а в такую морозную погоду, когда почва каменела и покрывалась снегом, больше работы не находилось, да и снаружи делать было особо нечего.
«У дьявола найдется занятие для праздных рук». Воспоминание о материнских словах было так живо, что он чуть не обернулся, ожидая увидеть ее сидящей в кресле у огня со спицами в руках – одна твердо воткнута в пояс из лошадиного волоса, а другая мелькает в проворных пальцах. Мать могла связать пару чулок за день, а простой свитер – за неделю. Она считалась лучшей вязальщицей на юге, хоть и не любила традиционные для Фэр-Айла замысловатые узоры. «Какой в них толк? – говорила она, с силой выдыхая последнее слово, почти выплевывая. – Теплее-то от них не станет!»
Магнус задумался: какое еще занятие может найти для него дьявол?
Женщина возвращалась из школы одна, с пустыми санками. Магнус смотрел, как она, наклонившись вперед, бредет в гору, тяжело ступая, словно мужчина. У его дома она остановилась, оглядывая залив. Что-то привлекло ее внимание. Магнус подумывал, не выйти ли пригласить на чай. Может, тепло и печенье ее соблазнят. В жестяной коробке еще оставался кусок имбирного кекса. А сама она печет для дочери? Вряд ли, решил он. Времена изменились. Кто теперь станет возиться – взбивать маргарин с сахаром в большой миске, выскребать черную патоку из банки? Ведь в «Сейфвее» в Леруике продают готовые булочки с абрикосами и миндалем, а имбирные кексы ничуть не хуже маминых.
Размышляя о выпечке, он упустил момент, когда мог бы пригласить ту женщину. Она уже сошла с дороги. Теперь ничего не поделаешь. Он лишь мельком увидел ее голову в странном вязаном берете, скользящую вниз по склону, прежде чем она скрылась из виду. Трое ворон взметнулись вверх, будто от выстрела, но криков женщины он не услышал, потому что находился слишком далеко. Когда она исчезла, Магнус тут же забыл о ней. Не настолько она была важна, чтобы хранить в памяти.
