Она смотрела прямо на него.
И одновременно – не на него.
– Ты, похоже, собрание зачитал, – сказала она, кивнув куда-то в сторону воды, где по-прежнему шуршали чужие фразы. – Все твои мёртвые вернулись жаловаться.
Он моргнул.
– Ты…
– Привет, – сказала она. – Я – та, которая не умерла.
Он почти физически ощутил, как внутри что-то срывается в пропасть.
– В какой линии? – спросил он.
– В той, – она кивнула куда-то вправо, – где мы даже не дошли до тоннеля.
Картинка всплыла сама: кабинет, спор, отчёт наверху, решение «проект закрывается». Они с ней сидят на ступеньках у технологического корпуса, пьют дешёвый кофе из автомата и обсуждают, куда теперь деваться.
Она там оживлена, он – обижен на мир.
Синхрон в той линии так и остался пилотным экспериментом, который признали «слишком опасным для внедрения».
– Живём, как живётся, – сказала эта Лея. – Время по-прежнему воруют, но не ты.
В её голосе не было облегчения.
– Ты счастлив? – спросила она.
– Я не там, – сухо ответил Мартин. – Я – здесь.
– Здесь ты тоже не очень счастлив, – заметила она.
«Она права», – сказал внутри один из его собственных голосов, самый занудный.
Он проигнорировал.
– Это ты? – спросил он у Хронофага.
«Нет», – ответил тот. – «Это одна из твоих линий. Я всего лишь не препятствую».
– Вежливо с твоей стороны, – фыркнул Мартин.
Лея на парапете улыбнулась так, как улыбалась тогда, в первой книге его жизни, когда ещё умела верить, что любые системы можно сделать честными, если достаточно старательно их проектировать.
– Ты всё равно думаешь о башне, да? – спросила она.
Он приподнял бровь.
– С чего ты взяла?
– С того, как у тебя напрягается плечо, когда ты слышишь слово «петля», – спокойно ответила она. – Ты всегда весь сжимаешься, когда делаешь вид, что тебя это не касается.
Он хотел возразить – привычно, рефлекторно.
Но при слове «петля» плечо действительно дрогнуло.
– Ты должен закончить петлю, – сказала Лея.
Не как Хронофаг – без инородного эха, без сетевого фона. Просто она.
Точно тем же тоном, каким когда-то сказала: «Ты должен решить, на чьей стороне».
– Опять началось, – прошептал он. – Не хватало, чтобы и ты хором с ним…
– Я не с ним, – перебила Лея. – Я с тобой.
Она выглядела одновременно настоящей и невозможной, как точка пересечения диаграмм, которой в школьной тетради быть не должно, но она всё равно там.
– В моей линии, – продолжала она, – всё пошло иначе.
За её спиной город был другим: башня «Хронос Индастриз» отсутствовала из горизонта. На её месте – недостроенный каркас, ржавеющий на ветру, с оборванными плакатами: «СКОРО ЗДЕСЬ БУДЕТ…»
– Но знаешь что? – Лея сжала ладони, опираясь о камень. – Голоса всё равно есть.
Он повернул голову.
В её версии реки дети так же играли у воды, старики так же сидели на лавочках, кто-то так же ругался по телефону. И над всем этим – тонкий, еле слышный шум.
– Даже когда вы не включили сеть, – сказала она, – время всё равно умоляло.
– О чём?
– О том же, – вмешался Хронофаг. – «Закончите уже, сколько можно тянуть».
Он впервые услышал в его голосе что-то вроде усталой жалости.
– Мы думали, – тихо продолжила Лея, – что вы со своей петлёй – это решение.
«Мы», – отозвались в голове десятки голосов: инженеры, операторы, пациенты, тестовые группы.
– А оказалось, – она пожала плечами, – что вы просто сделали петлю видимой.
Он сжал пальцы в кулак.
– То есть всё это… – он мотнул подбородком в сторону своего города, где башня по-прежнему торчала, как стеклянный шип, – было неизбежно?
– Нет, – сказала Лея.
И тут же, почти в ту же секунду, другой голос – его собственный, из одной из погибших линий – сказал:
– Да.
«И да, и нет», – уточнил Хронофаг, как будто подводя итог заседанию.
– Прекрасно, – хрипло сказал Мартин. – Многоголосый «может быть».
– У тебя всегда было две беды, – сказала Лея. – Ты слишком любил факты и слишком ненавидел неопределённость.
Она посмотрела на него пристально.
– Сейчас у тебя будут только факты, – добавила она. – Все.
Река между версиями города на секунду стала зеркалом.
В его отражении Мартин увидел сразу нескольких себя.
Следователь в мятой рубашке.
Мужчина в костюме с логотипом «Хронос».
Тот, кто лежит на каталке, подключенный к ядру.
Тот, кто стоит один в серверной, освещённый тусклыми лампами.
Тот, кто сидит у кровати матери.
Они все одновременно подняли голову.
– Ты должен закончить петлю, – сказали они хором.
И только один – нынешний – выдохнул:
– Я знаю.
Река дрогнула, картинка распалась.
Лея на парапете моргнула – и не исчезла, как это обычно происходило с слишком честными иллюзиями. Просто её контуры стали чуть прозрачнее.
– Не сейчас, – сказала она. – Ещё нет.
– А когда? – спросил он.
– Когда тебе будет достаточно страшно и достаточно спокойно одновременно, – ответила она. – Ты всегда принимаешь решения именно в этой точке.
Её голос начал смешиваться с шорохом воды, со свистом ветра, с сетевым фоном.
– И да, – добавила она почти неслышно, – это правда всё тянется к тебе.
– Ненавижу, когда вы так говорите, – сказал Мартин.
«Привыкай», – сказал Хронофаг.
Город над рекой сменил ракурс.
Башня «Хронос Индастриз» одновременно была, не была и уже обрушена в каком-то будущем, о котором пока никто не решился говорить вслух.
А он сидел между этими версиями на бетонном выступе, слушал голоса других своих жизней и понимал: сколько бы ни было миров, в каждом из них рано или поздно находится кто-то, кто должен решить, разрешать ли времени наконец закончиться.
Он не помнил, как именно поднялся от реки. В какой-то момент просто обнаружил себя на набережной, уже в движении, с руками в карманах, с тем самым чуть сутулым шагом, который появляется у людей, привыкших нести на себе больше, чем положено одному позвоночнику.
Лея – та, что сидела на парапете, – растворилась не рывком, не красивой спецэффектной вспышкой. Просто стала совпадать с другими слоями: ещё секунду её силуэт виднелся поверх чужих прохожих, а потом он понял, что смотрит просто на камень и воду.
«Я рядом», – еле слышно отозвалось где-то сбоку.
Он уже не пытался разобрать, чей это голос – её, сети, одной из несостоявшихся Лей, той, что никогда не пошла в тоннель. В какой-то момент различать становится роскошью.
Город над рекой жил, как мог.
На одном балконе женщина одновременно поливала цветы и снимала с перил уже высохшее бельё – лет пять, как высохшее, судя по выгоревшей ткани. На остановке мальчик в школьной форме спорил по телефону с кем-то, кто обращался к нему «папа». В витрине кафе его собственное отражение на секунду накрылось другим – тем, где он ещё в форме, с расстёгнутой у горла пуговицей и с пачкой протоколов под мышкой.
– Ладно, – сказал он себе, – хватит прогулки.
«Она только начинается», – мягко заметил Хронофаг.
– Мне бы хотя бы домой дойти без хора в голове.
«Дом – это как раз то место, где хор громче всего», – резонно возразил тот.
Приходилось признать: он прав.
Квартира давно стала не убежищем, а приёмником. Стены там лучше всего ловили внутреннюю помеху: стоило ему остаться одному, как всплывали голоса – не только его, чужие тоже – всех, кого он когда-то опрашивал, спасал, не спас, запускал, отключал.
Он всё равно направился туда. Не потому, что верил в защиту четырёх стен. Скорее, потому, что хотя бы за дверью можно было перестать изображать нормального человека.
По дороге голоса, как назло, только прибавились.
Мимо него прошёл мужчина с детской рукой в своей ладони – отец, лет сорока. На секунду их плечи соприкоснулись. И в этот контакт вписалась чужая фраза:
– Я согласился отдать три года, думал, не почувствую…
За ней – ответ, из другой линии:
– А я не успел спросить сына, хочет ли он их получить.
Оба голоса были одними и теми же, просто смещёнными по времени.
Мартин отдёрнул плечо, как от ожога.
