И наконец – его собственный:
– Мы за это отвечаем.
Все эти голоса наложились, как слишком много дорожек в студии, где забыли про баланс.
«Сведение трека», – сухо прокомментировал Хронофаг.
– Ты смеёшься?
«Я делаю выводы.
Ты заметил, что во всех вариантах ты сам назначаешь себя ответственным?»
Он хотел сказать «да», но язык не повернулся.
– А кто ещё? – выдохнул он instead.
Тишина внутри стала на секунду плотнее, как ватный тампон.
«Вот и я не знаю», – сказал Хронофаг.
Это был, пожалуй, самый честный ответ, который он от него слышал.
Он оттолкнулся от перил и пошёл дальше, уже не особо выбирая маршрут.
Город, словно почувствовав, что он готов смотреть дальше, прибавил ему накладок.
На одном перекрёстке он увидел сразу три версии одного и того же места, как три прозрачные пленки, наложенные друг на друга.
В первой – обычный день после Синхрона: люди разных возрастов, экраны, терминалы, мемориальные таблички.
Во второй – та же площадь во время «первой временной бури». Снег идёт вверх, часы на башне вращаются назад, люди бегут, держась за головы.
В третьей – тишина. Никаких людей. Только вода по щиколотку, отражающая серое небо, и стальное основание башни «Хронос Индастриз», искорёженное, как после взрыва.
– Здесь мы не удержали, – сказал чей-то голос.
– Здесь мы вообще не строили, – поправил другой.
– Здесь ты не дожил, – добавил третий.
Все три варианта – его.
– Скажи прямо, – обратился он к Хронофагу, не выдержав. – Ты хочешь, чтобы я чувствовал себя центром катастрофы?
«Я хочу, чтобы ты видел, где сходятся линии», – ответил тот.
– Зачем?
«Чтобы когда придёт момент, ты не подумал, что можешь просто отвернуться».
Внутри что-то неприятно совпало: слова матери про «ты не должен им позволить откладывать», взгляд Леи с мемориала, и вот это – «не отвернуться».
Он остановился посреди перехода.
Машины – те, что ещё пытались жить по правилам, – затормозили. Те, что уже давно игнорировали сигналы, прошли сквозь его тень из другой версии мира, не задев.
Голоса других его жизней чуть затихли, будто дали ему секунду.
В эту секунду он вдруг ощутил странную, почти физическую структуру вокруг себя.
Как будто кто-то обвёл его контур линией и от него в разные стороны действительно тянутся нити. К первым делам. К серверным залам. К тоннелю с Леей. К матери, которая одновременно рожает и отпускает. К врачам на лестнице, стареющим и молодеющим в одном движении.
Все эти ниточки не превращали его в куклу. Это было бы проще.
Они превращали его в узел.
Не самый приятный образ.
– Ты действительно считаешь, что всё это тянется ко мне? – тихо спросил он.
«Я ничего не считаю», – ответил Хронофаг. – «Я помню.
И то, что ты чувствуешь сейчас, – это не жалоба.
Это – предупреждение».
– О чём?
«О том, что петля уже почти замкнулась».
Фраза легла в воздух без эффектов, без грома и молний.
Город продолжал шуршать, люди переходили улицу, дети тянули родителей за руки, рекламу прокручивали по расписанию.
Только внутри у него что-то хрустнуло – тихо, как ломается тонкая палочка.
И он поймал себя на абсурдной, но очень ясной мысли: где бы он ни умер когда-то ещё – утонул, сгорел, разорвался в ядре, – всё это было только репетициями одной, настоящей смерти, которая ещё впереди.
Той, в которой ему придётся не просто исчезнуть, а решить – имеет ли право исчезнуть всё.
Он шел куда-то «просто так» – а значит, туда, куда город давно уже его вёл.
Маршрут выбрался сам: вниз, к воде. В старой жизни на набережных искали тишину и сигареты. Теперь тишину нигде не продавали, но двигаться всё равно хотелось к реке – как к чему-то, что помнит другие эпохи. У воды сложнее делать вид, что время – чистая функция сети.
Город по дороге несколько раз менял облик, будто примерялся.
Вот знакомый перекрёсток, рекламный экран, терминал Синхрона в стеклянной будке. Мигание, полсекунды – и вместо будки забор с облезлой краской, рядом киоск с газетами, на витрине которых слово «СИНХРОН» ещё только мелькает в прогнозах. Ещё рывок – и на том же месте ничего нет, кроме грязного сугроба и мусорного бака; никакой сети, никаких прогнозов.
Все три слоя не спорили между собой. Они просто были.
– Ты ходишь по своим делам, – сказал внутри один из его голосов, сухой, форменный. – А петля – по своим.
«Петля не ходит, – поправил Хронофаг. – Петля стоит. Это ты вокруг неё».
– Спасибо, стало легче, – буркнул Мартин.
Он вышел к реке.
Набережная тоже жила сразу в нескольких вариантах. В одном – свежая плитка, аккуратные лавочки, встроенные в перила датчики, измеряющие «темп локальных временных колебаний», как уверял какой-то проект. В другом – потрескавшийся асфальт, железные уродливые фонари, чьи лампочки всё равно постоянно перегорали. В третьем – вовсе пустое пространство: голая, сыроватая земля, пара кустов, тропинка, протоптанная поколениями ног, ни одного парапета.
Вода внизу текла… как могла.
Где-то она шла ровной, тяжёлой лентой нынешнего дня. Где-то – вспять: мелкие волны бежали не вниз по течению, а вверх, к условному «истоку». Местами поверхность просто дрожала, как старое зеркало, не в силах решить, какое отражение показывать.
Мартин сел на бетонный выступ, там, где три варианта набережной хоть как-то совпадали.
День вокруг не смог выбрать, сколько сейчас времени. Чуть в стороне кто-то запускал бумажный самолётик – детский смех явно был утренним. Подальше по тропе мужчина в пальто и шарфе курил так, как курят вечером: медленно, глядя в воду, уже никуда не торопясь. Над мостом, если приглядеться, мелькали огни – либо ранние фонари, либо поздние.
– Ты не обязан это всё тянуть, – сказал один голос. Его голос. Младший, почти юношеский.
– Обязан, – тут же возразил другой, жёсткий, с того периода, когда он уже был «вором времени» и пытался убедить себя, что делает всё ради нужного баланса.
– Перестаньте, – попросил он.
На секунду внутри стало тише.
И на этой тишине, как на чистом фоне, вдруг отчётливо прозвучал чужой шёпот:
– Я помню, как ты меня убил.
Мартин замер.
– Лея? – спросил он – и сам же понял, что заранее знает ответ.
Нет.
Не она.
Женский голос, но другой. Одна из тех, кто попал под первый тест распределения. Кто отдал часть своих лет ребёнку, а потом умер не там, где собиралась, и не тогда.
– Ты ничего не подписывала, – тихо сказал он куда-то в воду. – Это не было моим личным решением.
– А остальным ты так же говоришь? – спросил голос.
Он не ответил.
Река внизу шуршала. В её шуме начали проступать отдельные слова – как в плохо настроенном радио, когда между станциями вдруг улавливаешь фразы.
– …отняли детство…
– …прожил две жизни, ни одной своей…
– …ты же обещал, что будет честно…
– …я согласился добровольно…
Последний голос был мужским, твёрдым. Тот, кто считал, что идёт на сделку с системой осознанно. Потом его имя появилось в отчёте у Мартина. Потом его годы ушли кому-то, кого никогда не познакомят с источником.
– Они не мои, – выдохнул Мартин.
«Всё, что помнишь ты, – твоё», – спокойно сказал Хронофаг.
– Замолчи.
«Ты сам попросил сохранить», – продолжил тот без нажима. – «Ты не хотел, чтобы память о них просто сгнила в архиве».
Это было правдой. Когда Синхрон только начал стабилизировать первые линии, его – того, тогдашнего – буквально выворачивало от мысли, что истории людей превратятся в сухие таблицы. Он и предложил – не как герой, как упрямый бюрократ: встроить слой человеческой памяти в ядро, «чтобы было кому помнить лица».
И сеть ответила: «Отличная идея. Давайте попробуем на вас».
– Ты мог бы оставить меня в покое, – сказал Мартин.
«Тогда кто будет помнить?» – спросил Хронофаг.
Вода снизу вдруг отозвалась куском его собственной фразы:
– Если никто не будет помнить, значит, всё было зря.
Он помнил, когда сказал это. В какой-то из версий разговора с Леей – той, где они ещё не перешли на крик.
– А если помнить будешь только ты, – сказала тогда Лея, – это будет ещё одна кража.
Сейчас её голос отозвался иначе:
– Ты всё равно украл.
– Перестань, – попросил он уже её.
В воздухе что-то сместилось.
– Это не я, – сказала совсем другая Лея.
Он поднял взгляд.
На парапете, в двух шагах от него, сидела девушка.
Без мемориала, без глянцевого портрета. Живая. Может быть, чуть моложе, чем в тот день запуска. Волосы собраны в хвост, ноги свисают над водой.
