Страница 12 из 27
Людей?
Их много.
Разных. Какие-то ближе. И Ульяна слышит, как стучат их сердца. Этот стук по-своему завораживает, и она в какой-то момент теряется, потому что люди разные, а сердца стучат одинаково.
Неправильно.
Но…
– Не спеши, – голос дяди Жени не позволяет потеряться. – У тебя всё получается. Надо только пожелать…
– Чего?
– Сначала, чтобы они уснули. Они и без того спят, но ты постарайся сделать, чтобы сон их стал спокойным, глубоким. Чтобы тревоги отступили…
Ульяна постаралась.
Если слушать дядю Женю, то и легко получается. Вспомнилось вдруг мягчайшее одеяло, которое привёз отец. И пододеяльник в розовые кошачьи лапки. И запах свежего постельного белья. Молоко тёплое. Прикосновение родной руки.
– Спи, принцесса…
Тогда она уснула. Взяла вот и уснула. И всю ночь видела чудесные сны, как и положено, с единорогами, принцессами и сахарными замками. И сейчас это воспоминание смешалось с силой, разлетелось, расплелось, спеша коснуться каждого.
Делиться? Почему бы и нет.
– А вот теперь пожелай им увидеть такой сон, чтобы они поднялись и вышли…
Куда?
Так ли важно. У каждого ведь есть своё место. И люди, спавшие до того, вдруг очнулись там, во снах, заволновались, забеспокоились. Нет, беспокойство – это лишнее. Пусть они увидят то, чего очень хотят.
Такое маленькое вот чудо.
Кто сказал, что ведьма не способна на чудеса?
А сила всё уходит. Это место, оно какое-то… неправильное, что ли? И лес здесь молчит. Там, за забором, он шумел, трещал птичьими голосами, ворчал скрипом старых деревьев и звенел, и вовсе был полон звуков и жизни.
Тут же…
Тут лес смолк.
Он тоже спит? Похоже, на то…
– Разбудить лес? – Ульяна вдруг поняла, что способна и это сделать.
– Нет. Не надо. Лес пока не трожь. Хрупко здесь всю. А вот людей подтолкни, пожалуйста, чтобы они встали и вышли, отсюда. Чтобы разбрелись по территории… все, до кого дотянешься. Если выйдет и с охраной, то и её давай.
– Чтобы тоже разбрелась?
– Да.
– Я постараюсь, – Ульяна открыла глаза. Надо же, не ошиблась. Светляки есть. Они вон забрались в дядю Женю и поэтому он сияет.
Зря бабушка боялась.
Он никому и никогда не сделал бы плохо. Это невозможно. Не для человека, в котором поселились светляки. Впрочем, Ульяне надо думать не об этом.
– Сон станет крепче, такой, чтоб ни звук, ни запах, ничего не помешало. Да будет так, – сказала она, и сила выплеснулась вместе со словом.
Правильно.
В начале было слово.
– А теперь – гулять… – лёгкое то ли прикосновение, то ли побуждение.
– Так, Уля, ты не совсем, чтобы все… – дядя Женя тряхнул головой. – Чтоб… давай, нащупай наших и вытаскивай. И это… меня тоже. Пока не уснул.
– Наших? – Ульяна обернулась. – Ой…
У стенки сидела Ляля.
И Данька тоже вон сползал на бок. Она сама не поняла, как дотянулась, убирая липкую паутину заклятья. И до Ляли.
И до… да, она и Никитку нашла, стоило только подумать, и вот, виден же. Лёшка. Тоже спит. Рядом с девушкой какой-то, в которой клубок темноты спрятался. Девушка пусть спит. Ей это нужно. А Лёшку подтолкнуть. Раз уж взялся носить девиц, то пускай носит.
Василий вот не спал.
Стоял, держал на руках сонную Эльку и оглядывался. Эльку Ульяна разбудила, а демону шепнула:
– Извини. Я не нарочно…
Тот кивнул.
Услышал? И не удивился.
– Спят усталые игрушки, – проворчал дядя Женя. – Ну в тебе и силы, племяшка…
– Я… не виновата.
– Конечно, нет. Это я не ругаюсь. Это я ворчу. Ты напарничка моего тоже освободи, пусть поработает человек, а то ж неудобно получится. У него дело. Ещё отругают потом. А он вроде ничего. Служивый.
Да. Пожалуй.
И снова вышло легко.
Но сила растекалась, а с нею и сон. Вот он коснулся других людей, которых порой было много и вместе, а порой – понемногу и отдельно, группами. Вот он заглянул в окна странного дома, от которого тоже тянуло силой. И силу эту впитал в себя.
Неприятная.
Как будто Ульяна хлебнула кофе, в который вместо сахара соли бухнули и так, от всей души. Она аж вздрогнула, до того гадостным показалось. И собственная её сила тоже вздрогнула. А та, другая, чуждая, откликнулась, чтобы тоже уснуть.
– …книжки спят, – дядя Женя потёр переносицу. – А теперь, Уль, уходи. И поспеши. Чую, вы его разбередили.
– Того, кто прячется? Нет. Он тоже уснул.
– Это он пока уснул. Тут что-то такое… не пойму. Но дразнить его – плохая идея.
– Может, тогда… – Ульяна прикусила губу. Что тогда? Убаюкать его вовек? А если он не виноват? Если там тоже кто-то живой, кому нужна помощь? И его вот заперли?
– Нет. Сперва разобраться надо бы, что тут вообще происходит.
– Это ведь опасно.
Уходить и бросать дядю Женю не хотелось.
– Ничего, племяшка. Справимся. Ты… передай там маме, что у меня всё хорошо. Отлично даже.
Ульяна кивнула.
Наум Егорович очнулся, когда из рук его вытащили девушку. Причём вытаскивал вихрастый парень слегка разбойного вида. Правда, парень при том отчаянно зевал и тряс головой, и Наум Егорович подумал, что выглядит он странно.
Потом подумал, что сам он выглядит ещё более странно.
И девицу отдал.
– Марго! – воскликнул кто-то.
И Наум Егорович повернулся, увидев престранную парочку: очередную девицу в сарафане с голубыми незабудками и тощего белесого парня с портфелем.
Белым.
И в костюме. Тоже белом.
Белыми были и остроносые туфли, что почему-то особенно возмутило.
– Вы кто? – поинтересовался Наум Егорович для порядку.
– Василий, – ответил парень, моргнув. Ресницы у него тоже точно мукой посыпанные.
– Марго! – девица подскочила к другой, спящей. – Она… что с ней?
– Понятия не имею, – Наум Егорович решил, что непонятностью больше, непонятностью меньше – это ерунда, если так-то. Начальство умное, вон даже очки носит. Пусть оно и разбирается. – Но здесь ей оставаться нельзя.
– Ясно. Лёша, неси её в автобус… Вась? Вась, что с тобой?
Глаза белобрысого налились краснотой, и сама его фигура слегка поплыла, будто плавясь под лунным светом. Впрочем, длилось это доли секунды. Парень моргнул. Тряхнул башкой и сказал:
– Кажется, мне стоит выйти за пределы действия данного энергетического поля во избежание ситуации локального конфликта.
Наум Егорович мало что понял, но рукой махнул.
– Идите, – он с трудом подавил зевок.
Спать… а он спал? Похоже… надо возвращаться, пока никто не прибежал и не начал задавать вопросы.
– Вась, у тебя глаза красным светятся…
– Это… визуальное проявление душевной нестабильности…
Если сон, то хороший.
Продуманный. Такой вот, настоящий, который порой случается, когда проснувшись, долго пытаешься понять, в каком из миров ты застрял. И не понимаешь. А если так, то возвращаться смысла нет. И вообще воздух вон какой чистый.
Сосны в небеса устремились.
Небо чёрное. Звёзды белые. Такой ночью только гулять и читать стихи о любви. Наум Егорович честно попытался вспомнить что-то, но в голове крутилось лишь дурацкое: Таракан сидит в стакане[1]…
А Наум Егорович вот на лавочку присел. И сидел, глядя на звёзды. Когда-то он вот такою ночью супругу свою, тогда ещё будущую, выгуливать изволил. И стихи читал. Не про таракана даже. Что-то вдохновенное такое, специально учил.
Но сбился.
И получилось так, что лучше б про таракана. А она только посмеялась и сказала, что стихи – это не его. Он же согласился и ляпнул, что раз уж она стала свидетельницей его позора, то обязана замуж выйти.
Давно это было…
– Сидишь? – рядом плюхнулся Женька.
– Сижу.
– И хорошо. Тут нас сразу найдут.
– А в палату разве не надо возвращаться?
– Хочешь?
– Не-а… тут дышится свежо, – сказал и засопел. – Уехали?
– Ага.
– Нашли, кого хотели?
– Нашли. Тоже замороченный. Тут детей травят, – сказал Женька и пирожок протянул. – Будешь?
– Буду. Привезли?
– Ага. Мама передала. Всё волнуется, что недоедаю… – он вздохнул о чём-то своём. А Наум Егорович спрашивать не стал. Вцепился в румяный пирожковый бок, удивляясь тому, что тот ещё тёплый. Повидло и вовсе горячее.
– Я вас лю-у-у-бил… – донеслось откуда-то слева.
