Страница 14 из 27
– Постараюсь. Если система не легла, то…
– Постарайся. А ты давай, очухивайся… чтоб вас всех… ну, Евгеньевич, падла, только приди в себя, я тебе сам яйца откручу… экспериментатор хренов.
Странно это.
Очень странно.
Глава 8
Где речь о мыслях, действиях и подростковой дури
Лошади спотыкались, но не сбавляли темпа.
О тяжкой жизни лошадей в литературе.
Ульяна посмотрела на Стасика.
И на девушку, которую уложили на соседнюю кровать, в очередной раз произведя перестановку в доме.
– Марго… она… она такая… – Элька заломила руки. – Ей, наверное, в больницу надо.
И Стасик, и Марго выглядели так себе. Но если Стасик казался просто приболевшим, то Марго производила впечатления человека, который вплотную подобрался к черте. Она даже не исхудала, словно истаяла изнутри, сделавшись какою-то полупрозрачной.
– Нельзя ей в больницу, – произнесла бабушка. – Иди-ка, детонька. Тут уж наше дело. Ляль, принеси воды. А ты, Улечка, давай. Не устала?
– Не знаю.
Наверное, устала. Она помнила, как творила магию, которая была очень странной и нелогичной, не поддающейся расчётам, хотя всегда говорили, что главное в магии – это расчёт и точность. А Ульяна просто пожелала… и потом она ещё немного пожелала, чтоб сны не были злыми.
Чтобы в них, раз уж так получается, исполнились заветные желания.
Чтобы…
А пожелав, уснула сама. И проснулась уже в автобусе, причём, её обнимал Мелецкий. И его огненная сила окутывала Ульяну тёплой шалью. Эта сила и не давала замёрзнуть.
Так они и ехали.
А потом приехали и вот теперь в доме оказались.
– Это хорошо, – сказала бабушка и, развернув Мелецкого, велела: – Иди-ка. И Васеньку вон возьми. И братца своего… за Никиткой опять же пригляньте.
– Почему хорошо? – Ульяна подавила зевок.
– Потому что у любой силы край имеется. И его надо чувствовать, чтоб себя не потерять. Ведьмовская тем и опасна, что не ты над ней хозяйка.
– А она надо мной?
– И она не над тобой. Это как река внутри, – бабушка откинула прядку с бледного лица, но девчушка даже не шелохнулась. – Вода сама по себе течёт, но ты можешь взять столько, сколько зачерпнуть сумеешь. И удержать. Зачерпнёшь слишком много, тогда-то и черпак обломится, и сама в эту воду ухнуть можешь. Станешь частью реки.
Какие-то ассоциации нехорошие возникли о том, как люди частью реки становятся.
– Это… жутко.
– Вода, она такая, – Ляля притащила чайник с водой. Поглядела на девицу, на Стаса и вздохнула. – На обоих не хватит… слабая я.
– Скорее уж привыкшая думать, что ты слабая, – фыркнула бабушка. – Давай уже, лей…
И вода потекла.
Вот прямо на лоб Марго, которая даже не дрогнула.
– А мне что делать? – спросила Ульяна.
Делать не хотелось ничего.
– Смотри, – бабушка склонилась над изголовьем. – Постарайся увидеть, что с её даром. Она ж магичка…
Легко сказать.
А как увидеть? Глазами Ульяна смотрит, только видит лишь воду, которая против логики всякой льётся и льётся, но постель не пропитывает, а стекает на пол, где и собирается чёрною лужей.
Если же глаза закрыть?
Точно.
Вода – синяя, искристая, как будто не вода, но живой лунный свет. Он выходит от рук Ляли, касается мёртвого камня и тает… камня?
Мёртвого?
Нет, это Марго. Она живая. Она дышит, но… почему тогда видна, словно мёртвый камень? Или… да, точно, просто жизни в ней осталось немного. Там, внутри, дрожит искорка зеленым огоньком. Какая крохотная. Такую и тронуть страшно, но не трогать – ещё страшнее. Вдруг да погаснет?
Искорка пляшет, кланяется.
И звенит.
А ещё она тянется к лунному свету, но тому сложно пробраться сквозь камень. Камень – не сама девушка, но оболочка вокруг неё. Плохая.
Дрянная даже.
И Ульяна тянет руку, касается этого камня. Чуть надавливает, позволяя многим трещинкам разбежаться по поверхности. И сквозь них уже лунный свет попадает внутрь. И тело девушки наполняется мягким свечением, а с ним и теплом. Тепло это окутывает огонёк, и тот перестаёт дрожать.
– Вот умница, – сказала бабушка. И Ульяне радостно слышать похвалу.
Мама…
Не надо о ней, потому что проклятье внутри тотчас оживает и вспыхивает, нашептывая, что этот огонёк, что он… какой смысл на него тратиться? Девица того и гляди помрёт. Так чего уж играть в спасателей. Кто она вообще такая, эта Марго? И почему Ульяна должна тратить свои силы…
Можно ведь и наоборот.
Забрать эту искорку. Ульяне пригодится. А Марго… она была в плохом состоянии. И умерла. С людьми случается умирать. Искорка же… это плата за помощь Ульяны.
Она одёрнула руку раньше, чем проклятье потянулось к огоньку.
– Я… я же могла убить её, – в глазах ещё темнота, и бабушка в ней сияет сотнями огней. – Могла бы…
– Я бы не допустила, – бабушка покачала головой. – Я же тут. Но ты и сама отлично справилась.
– Там, внутри… я начала думать плохо, – Ульяна посмотрела на спящую. Ляля теперь поливала водой Стасика, что-то напевая под нос. И даже не нужно было зажмуриваться, чтобы увидеть, как меняется цвет воды. Из белого становится мутным, грязным каким-то. – Что… зачем тратить силы. Что… она обречена…
– Была бы. В больничке.
– И что я могу забрать её жизнь и силу. Я и вправду могла?
– Могла.
– И что бы тогда…
– Тогда сил стало бы больше. Но ты же не забрала. Удержалась.
И что, теперь гордится этим? А сразу нельзя было предупредить? Тогда Ульяна не стала бы и рисковать. Или… в этом дело? Она не любит рисковать. Но это же неплохо, быть осторожной? Особенно, если дело касается чужой жизни?
Или всё-таки…
– А Стасика тоже… надо? – страх парализовал, потому что проклятье никуда не делось. Вон, ворочается, ворчит, подбивая сделать всё иначе.
Назло.
Так, чтобы они все поняли, увидели, какая Ульяна. И чтобы осознали, что это из-за них. Из-за того, что они её бросили. А теперь вот явились, родственнички любящие, и хотят чего-то.
Ульяна ведь не обязана на чужие хотелки растрачиваться?
Дар ведь не просто так. Река? Любую реку можно до дна вычерпать. И если тратить попусту, то её собственная река обмелеет. И как тогда? Помирать? Нет, надо иначе. Даже не обязательно убивать. Просто отщипнуть капельку там. И тут. И у каждого. От них не убудет.
А ей должны.
Все они.
Ульяна сделала глубокий вдох.
– Не надо. Он только коснулся той дряни, – бабушка положила ладонь на лоб. – Поспит и отойдёт. А нет, то вон, Ляля его ещё разок-другой водицею умоет…
– Мне… кажется… не знаю, – дрожь прокатилась по телу. – Мысли такие… гадкие. Самой от них противно.
– Мысли – это только мысли. У всех бывают, – бабушка усмехнулась. – Если встретишь кого, кто говорит, что у него ни разу дурных мыслей не было, то так и знай – врёт. У каждого бывали. И зависть случалась. И гнев. И желания всякие, не самые красивые. Пока мысли мыслями остаются, то и не страшно… пойдём, я тебя чаем напою.
– А меня? – Ляля подхватила воду и вытянула из неё блестящую нить.
– И тебя. Отдыхать надо. А то уж рассвет скоро, вы ж ни в одном глазу… и подруженьку свою успокоишь.
Подругу? Это она… про Эльку? А разве они подруги? Разве Элька захочет дружить с такой, как Ульяна? Или вовсе… пользоваться – это да. Все люди пользуются другими. А вот дружба… дружба придумана, чтобы пользоваться со скидкой на отношения.
Это одно правда. А остальное – люди сочинили.
– Нет. Я лучше отдыхать. Не надо мне пока к людям. А то ещё наговорю чего, – Ульяна покачала головой. – Я просто… и вправду немного посплю. Хорошо? Или тут сидеть надо?
– Я посижу. Или вон Ляля. Игорёк опять же дурью мается, пускай… пойдём. Давай, золотце…
И увела.
И в постель уложила. И принесла, правда, не чая, но молока с мёдом и мягкую маковую баранку. Вкусную донельзя…
Девица выпрыгнула из кустов с криком:
– Козя-козя!
Филин вздрогнул. И отступил в кусты на всякий случай. И подумал, что не стоило так далеко от дома отходить. Но хозяева, поправ все деревенские обычаи, крепко спали. Во дворе было пусто, а бубнёж Фёдора Степановича, недовольного вчерашней шахматной партией, раздражал до крайности.
Поэтому Филин и предложил:
– Прогуляемся?
А Фёдор Степанович, обдумавши предложение, ответил кивком. Стало быть, согласие изъявил. Глядишь, там, за забором, опять станет про травки рассказывать и поганки жрать, потому как слушать про шахматы и жизненную несправедливость Филин уже устал.
Про жизненную несправедливость он и сам бы многое сказать мог, но его вот как-то и не спрашивали.
– Вот, – Профессор при виде девицы воспрял духом. И рот открыл, из которого тотчас вывалился кусок недожёванной травы. – Хоть кто-то понимает, что иногда героям нужна поддержка. И понимание.
– Козя… какой ты хороший.
– И тот, кто увидит истинную суть под маской невзыскательного облика… – Профессор зажмурился, наклоняя голову, чтоб удобнее чесать будет.
– Извини, козя, – сказала девица, вздохнувши. А потом подняла пистолет.
Выстрел бахнул как-то иначе. И застыл Профессор, головой качнувши. Филин успел взметнуться на дыбы, но шею опалило болью. И голова закружилась. И он попытался устоять на ногах, но башку повело вдруг влево, склоняя под тяжестью рогов. Последнее же, что Филин услышал, было возмущённое блеяние Профессора:
– Что за жизнь! Никому нельзя верить… решительно никому нельзя…
Мир качнулся.
Крутанулся.
И выключился.
– Ну, Светка, ты прямо снайпер… – восхищённый голос пробился сквозь тьму. – Прям как в кино! Бах, бах и два козла готовы.
Два?
Стало быть, Профессор тоже не избежал печальной участи… стоп, какой участи?
