Страница 11 из 12
Два голоса против одного. Я поскучнел, зная, что старик с радостью запрёт за мной дверь, но тот неожиданно сказал:
– Возможно риттер Люнгенкраут оказал Айурэ неоценимую услугу. Я допускаю подобное. Порекомендуйте ему не сбегать в Ил, и пусть радуется жизни. Для молодых пребывать в четырёх стенах должно быть пыткой. Я не буду так жесток.
Два против двух. Остался последний голос.
Лорд Авельслебен из Дома Грача смотрел на меня, а я на него.
– Риттер Люнгенкраут, – он говорил тихо и неохотно. – У аденцев есть сложная игра на доске, где следует рассчитывать ходы, используя тридцать одну фигуру. Если бы мы были участниками этой игры, то вы бы точно стали фигурой песчинки.
– Мой лорд?
– Маленькая песчинка. Вроде незаметная, но влияющая на ходы других фигур. Таково её предназначение. Вокруг вас… закрутилось нечто. И куда это вас приведёт, не имею ни малейшего понятия. И сколько фигур вы снесёте, а может и поставите на доску, не готов угадывать. Я командир и мне приходится разбираться в людях, чтобы знать, на что они способны. У вас много интересных, скажем так, перспектив. Кроме того, за вас просили влиятельные люди из уважаемых домов. Риттер Август Нам, риттер Тим Клеве, ритесса Ида Рефрейр. Жаворонки, Пеликаны, Чайки. Вместе. Об одном и том же. Разве это не удивительные времена? Старшая в вашей семье, ритесса Хайдекраут, вхожа во дворец Первых слёз и люди, которые ей покровительствуют – даже я обязан с ними считаться. Все как один отзываются о вас… положительно. Даже этот субъект, проголосовавший за то, чтобы запереть за вами дверь ещё на месяц, – взмах рукой в сторону Траугесланда. – Полагаю, вы не враг государству. Но, происходящее в городе тревожит меня, поэтому я могу принять лишь одно правильное решение на ваш счёт…
Глава пятая. Две рюмки шерри
Цикады – существа довольно громкие, хотя, как говорят, их срок жизни после обретения крыльев скоротечен. Сейчас, среди отцветших кистей обстриженных зарослей рододендронов, могло показаться, что время этих насекомых вышло и они умерли одновременно, в мгновение – такая внезапно в саду, у реки, случилась тишина.
Возможно, просто они устали звенеть, а, быть может, дело в наших воплях. Признаюсь честно, мы в какой-то, не самый лучший миг, потеряли контроль над своими эмоциями, утратили воспитание и уподобились людям абсолютно диким, не заслуживающим чести называть себя благородными.
Уж не знаю, кто из нас сорвался первым, но результат, так сказать, разлетелся над Эрвенорд и, полагаю, достиг Шварцкрайе, распугав воронов.
Теперь мы с бабкой сверлили друг друга взглядами, охлаждая наш неуместный пыл, торча на маленьком фамильном кладбище, среди гранитных птичьих перьев редких могил предков.
– Никогда! – жестко произнесла Фрок и тон её был холоден, словно клинок шпаги, вытащенной из лёдника. – Никогда здесь её не будет. Не рядом с моим внуком!
Я почувствовал странную усталость. Почти опустошение.
– Она и так была с ним, несмотря на все ваши препятствия, ритесса. Кому вы сейчас мстите своим решением? Они оба мертвы. Остались только я, вы и Элфи.
– Я не мщу, – признавать очевидное в этом вопросе не в её правилах. – Просто хочу, чтобы теперь было по-моему. В моём доме, на моей земле, не будет даже памяти о ней.
– Как бы вы ни старались, память о ней останется в вашем разуме, и вы не выжжете Оделию даже калёным железом, до конца своей жизни, – веско возразил я ей. – Единственный способ – принять случившееся и существовать дальше.
– И что же, о великий советчик, тебе вообще об этом известно?
– Ну, я же принял вас, со всеми теми ошибками, что вы совершили со мной и моим братом, – пусть это прозвучало жестоко, но я не находил в себе сил быть достаточно тактичным.
Её глаза под большими очками сверкнули злостью. Та, полыхнув, ушла в глубину, растворилась в зелени радужки.
– Вы оба – ошибка моего воспитания. Как и мой сын. Ил испортил вас.
Я мог бы многое тут сказать, но лишь напомнил:
– Оделия…
– Нет! – Ответ был всё также резок. – Нечего и некого здесь закапывать. Её кости навечно на дне Эрвенорд.
– Кости моего брата навечно под месяцем Ила, но это не помешало вам поставить перо и приносить незабудки на его могилу.
Незабудки её неожиданно смутили. Она не привыкла показывать мне свою слабость или мягкость, но я, приезжая на лодке, без предупреждения, несколько раз видел цветы на могилах.
– Они были вместе в жизни, дайте им остаться друг с другом и после смерти. Хотя бы так.
И она наконец-то сдалась. С неохотой, всё ещё ярким раздражением, но сдалась.
– Дери тебя совы, Раус. Сам занимайся её могилой. Я и пальцем ради неё не пошевелю.
Я поклонился, тем самым одновременно благодаря её и обещая обо всём позаботиться.
Фрок поправила очки:
– Ты решил заняться какой-то ерундой, вместо того, чтобы бежать.
– Бежать? Не навестив вас? Как можно.
– Хватит паясничать. Ты счастливо выкрутился, но надеюсь понимаешь, что это временно. Они не дураки и будут наблюдать. Авельслебен прав насчёт песчинки. Он выпустил тебя только потому, что надеется, ты приведёшь их к какому-то решению, более логичному и действенному, чем запереть тебя в комнате на неопределённый срок.
– Например, какому?
– Откуда же я могу знать? С учётом того, что ты не всё мне рассказываешь. И, кажется, не готов к этому.
– Готов. Поэтому и приехал сразу, после того как меня отпустили. Будет долгий разговор.
– Напугал ту, кто днями разговаривает лишь с портретами собственного сына и отца.
Не помню, чтобы в доме висел портрет моего прадеда. Отродясь не видел его и возможно бабка держит его под кроватью или в каком-то тайном чулане. Надо при случае попросить показать.
– Приходи в дом. Я распоряжусь, чтобы Фридрих накрыл на стол.
– Ужин?
– Время к этому идёт. И, кстати, где дева? Я ждала и её.
Дери меня совы. Она всё поняла. Говорил же, Фрок проницательнее ворона. Удивительно, что хоть что-то я умудряюсь от неё скрывать.
– Дурак, – со страшной злостью, почти ненавистью протянула она. – Какой же ты, дери совы, глупый и недалёкий дурак. Ещё одна пропащая душа в семье, поражённая гнилью Ила. Я так надеялась, что этот порочный круг наконец-то будет разорван. Навсегда. Мне не хватило сил когда-то, а тебе удастся. Дева обречена, как и все вы, не способные от него отказаться.
– Вам не кажется, что вы хороните её слишком поспешно?
Жёсткие глаза, я буквально чувствовал взгляд, так он был неприятен, быстро моргнули: мне показалось, ещё мгновение – и я увижу у этой стальной женщины слёзы. Но нет. Лишь показалось.
– Это моя участь и моё проклятие за всё сделанное – я обречена похоронить вас. Ибо Ил пожрёт каждого в моём роду.
Спорить с таким фатализмом совершенно неблагодарное дело. И я не спорил.
– Мог бы и пожалеть девочку.
– Я дал ей свободу. В том числе и свободу выбора.
– Чушь! Громкие слова! Молодым не нужна свобода, иначе они свернут шею за первым поворотом тропинки! Если бы я только могла выбирать за вас, то никто и никогда бы не услышал ничего об Иле.
– Почему вы так ненавидите его?
Она с усталой обречённостью обессилевшего от долгого пути человека сняла очки, отвернулась к реке, спросила глухо:
– А ты нет? Не ненавидишь его?
– Иногда я ловлю себя на мысли, что наслаждаюсь им. Любуюсь, точно игрой света на гранях драгоценного камня.
Я почувствовал, что она усмехается:
– Как и я раньше. Мы – прокляты Рут, выбраны ею из всех людей, навечно связаны с этим местом. Ил манит. И меня. Даже сейчас, после стольких лет. Надеюсь, дева выдержит его тяжесть до того, пока у нашего рода не появится новый наследник, раз уж ты с этим никуда не спешишь. Как её встретил Морхельнкригер?
– Ласково.
– Ещё бы. Он всегда благоволит девицам.
– Он передает вам привет и говорит, что скучает.
Движение плечом было не то пренебрежительным, не то раздражённым. А… может быть печальным?
– Век бы его не вспоминать. Я скажу Фридриху, чтобы через четверть часа накрыли лёгкий ужин в Слоновьей столовой.
Она ушла с прямой спиной, опираясь на закрытый, чёрный кружевной зонтик, словно на трость. Постаревшая на несколько лет.
Я едва заметно перевёл дух. Не так уж и плохо, дери меня совы. Во всяком случае, могилу Оделии рядом с Рейном я отстоял. Уверен, брат бы одобрил.
Возле причала играла рыба. То и дело всплески, круги по воде, прыжки серебра в светло-оранжевых брызгах. Лодка, на которой мы плавали ещё с отцом, добираясь до противоположного берега гулять по дебрям Шварцкрайе, была выволочена на берег и покрашена в тёмно-зелёный.
Удивительно, что она до сих пор на плаву, а не с прогнившим днищем, столько лет прошло. Особенно с учётом того, что, когда я оставил это место, больше любителей плавать в древний лес не было.
Тяжёлые шаги я сперва почувствовал (земля начала вздрагивать, отзываясь на вес идущего), а затем уже услышал, как скрипят белые камешки дорожки под сабатонами. Ну и как ломаются несчастные ветки бедных рододендронов, не успевших отвернуть с пути стального колосса.
Бронированный шкаф вышел на берег и застыл во всем своём семифутовом величии, не решаясь ступить на причал, чтобы тот не лопнул под его весом. Во множестве прорезей треугольного шлема, гротескного, величиной с добрый бочонок, дышала глубокая тьма.
– Ты научился плавать, маленький брат, раз так близко подходишь к воде? – голос из репродуктора на груди был высоким, тонким и почти мною забытым. Голоса у всех килли похожи, но у Первой Няньки он отличается от других. Уж точно мелодичнее писка Толстой Мамочки.
– Ты так долго спишь, что совсем потеряла ощущение времени, – рассмеялся я. – И я не Рейн, а Раус. Это он в детстве боялся воды.
– Вы слишком похожи друг на друга, маленький брат. Я всегда вас путаю.
Ничего она не путала. Только не это старое чудовище. Просто валяла дурака.
Я подошёл, смеясь, она заключила меня в тиски крепких объятий, так что я почувствовал острые грани наручей, впивающихся мне в спину, сквозь одежду. От неё пахло моим детством – нагретой на солнце сталью, немного оливковым маслом, цветущей вишней и совсем едва ощутимо Илом.
Она играла со мной когда-то, воспитывала, учила швырять камни и потчевала множеством историй о Шельфе и мире, над которым вечно висит розовый месяц.
Отец любил рассказывать сказки о ней, мешая правду и небылицы.
Что Нянька видела, как Рут изгнала прежнего хозяина этого мира – Сытого Птаха, а её вороны раздробили пространство, разделив его между людьми и Птицами.
Что она первая увидела, как Птицы начинают вторжение в Айурэ.
Что помогала самому Когтеточке, сражаясь вместе с ним против орд страшных созданий.
Что огромным топором Первая Нянька убила одного из Светозарных (то ли Двенадцать Слов, то ли Мастера Ламп, каждый раз это было новое имя), а до этого, много раньше, провела их в Ил, открывая великие тайны.
Килли, слушая это вместе с нами, без колебания соглашалась с каждым словом и говорила, что именно так всё и было. И кровь раненой Рут, и вороны, ставшие праотцами магии, и злобный поверженный Птах, и даже Когтеточка с его путешествием в Гнездо. Отчего бабка, порой застававшая некоторые из историй, злилась, закатывала глаза, требуя от отца перестать нести чушь и забивать головы детям ерундой.
Но я любил те несуществующие легенды. И мой брат любил их, пускай слышал уже не раз и был старше меня на десять лет. Они стали тем раствором, что скрепляли камни моего воображения, толкая меня туда, за Шельф, к миру, который тогда представлялся гораздо более добрым, чем он оказался в реальности.
В то время во мне, как и в любом, наверное, ребёнке, существовала вера в собственную неуязвимость. А стремление к приключениям, пути плечом к плечу с Когтеточкой (который, конечно же, жив и затаился в Иле, дожидаясь верного помощника – меня), чтобы вместе сражаться в битвах со Светозарными, да что там… с самими Птицами, надолго стали моими мечтами.
Правда о Первой Няньке отличалась от вымысла. Да, она была стара, но не настолько, чтобы познать саму вечность и встретить на своём пути не то, что Одноликую, но даже моего великого предка. Килли лет двести, раз уж она знала отца бабки, моего прадеда, путешествуя с ним по Илу и привозя в город булыжники. Нянька сроднилась с нашей немногочисленной семьёй и поселилась рядом с нами, сперва в старом особняке, а затем и здесь, с каждым поколением всё реже выбираясь в Ил. Теперь она большую часть жизни спала, путаясь в своих странных, непостижимых для людей снах.
– Ты недавно там был. Что нового?
– В Иле всё, как обычно – смерть, увядание, тревога, опасность, тайны, загадки …и засады тварей, с которыми лучше не встречаться даже в кошмарах.
– Всё как обычно, маленький брат? – в голосе из репродуктора проскользнули покровительственные нотки. – Ил словно море, оно никогда не бывает одинаковым и обычным. Ты просто не видишь.
Какие знакомые слова. Совсем недавно нечто очень похожее сказала мне Личинка, запертая в комнате моего дома. Стоило бы спросить, не родственница ли она Первой Няньки, раз обе говорят об одном и том же.
– Быть может, – не стал спорить я.
Килли раскрыла металлическую ладонь, показывая мне два белых камушка, поднятых с дорожки:
– Покажи, чему научился за эти годы.
Я рассмеялся, принимая игру:
– Будет чуть дальше, чем в детстве, но тебя мне никогда не победить.
Что есть силы, я швырнул камень и он, пролетев по дуге, бултыхнулся в воду: достаточно далеко от берега, чтобы мне не было стыдно за бросок.
Она размахнулась, ветер взметнул мои волосы, когда её рука пришла в движение… отправляясь в полёт, камень резко свистнул, рассекая воздух, мелькнул белым росчерком и, перелетев реку, скрылся среди листвы Шварцкрайе.
Эрвенорд здесь, конечно, не так широка, как в районе уже несуществующих Кварталов Пришлых, не говоря уже о дельте, но, чтобы пересечь её от нашего пирса до того берега на вёсельной лодке, потребуется отнюдь не десять минут.
– Полагаю, он долетел до Курганов Рут, – усмехнулся я. – Рад, что ты не растеряла навык, и проснулась. Я скучал.
Тяжёлая лапища легла мне на плечо, так, что я даже присел:
– Я тоже скучала, маленький брат. По всем вам. Сестра сказала, в семье новый друг. Ты познакомишь меня? Прежде, чем я снова погружусь в грёзы прошлого.
Фрок успела ей поведать об Элфи. Даже немного удивительно, что мою бабку заботят такие вещи.
– Если Рут будет благосклонна к нам всем.
