Страница 5 из 12
Нет. Даже не так.
Насмехался.
Над моим невежеством в знаниях о собственной, дери её совы, семье.
– Хорошо, – вздохнул я. – Последую твоему совету.
Я ожидал не этого. Думал, что он сможет помочь. Надеялся, что разгадает загадку, оставленную мне Оделией. Укажет верную дорогу.
Впрочем… он её и указал. Отправил в распахнутую пасть к жеребёнку. Придётся говорить с бабкой.
– Не только Колыхатель Пучины узнал о том, кого нашли Рейн с Оделией. Некоторые другие тоже знают. Медоус требовал руну.
– Не удивлён. Какой-нибудь суани из свиты вполне может служить сразу двум господам. Это ничем им не поможет. Жемчужная мертва. Все нити обрезаны.
Медальон во внутреннем кармане, кажется, прожигал меня через жилет и рубашку, говоря, что, возможно, не все нити.
Проклятый медальон. Он принёс мне кучу разочарований. Когда эта серебристая штуковина только выпала из рукоятки, у меня сердце замерло и несколько секунд я думал, что стал владельцем Птицееда, великой неразрушимой руны Когтеточки. Но, чуда не случилось.
И вот опять.
Пока ещё полная неизвестность и это ни на шаг не приблизило меня к находке, которую сделали Рейн и Оделия.
– Рано или поздно его кто-нибудь найдёт, – в голосе Морхельнкригера слышалась невероятная надежда. – Клянусь месяцем этого мира. Ничто не исчезает бесследно. Вопрос веков. А может и тысячелетий. Ладно… хм… Я знаю, зачем ты здесь. Настоящая причина. Ты оставляешь её мне?
– Я ещё не решил.
Элфи с удивлением подняла брови:
– Не решил? Ты готовил меня к этому, пока мы шли через Ил.
– Я слишком трясусь за тебя.
– Она будет здесь в безопасности, Раус. Обещаю.
Я посмотрел в прорезь его шлема:
– И Колыхатель Пучины не придёт, пока здесь Элфи?
– Даю слово.
Я подумал немного в напряжённой тишине, когда двое ждали моего решения.
– Хорошо. Если ты не передумала.
– Не передумала, – она не колебалась.
– Значит, так тому и быть, – я, хоть и сам привёл её сюда, всё ещё чувствовал сомнение.
– Чему ты можешь научить меня, Морхельнкригер?
– Илу, – заговорщицки шепнул тот. – В первый раз прийти в Ил тяжело, думаю, ты уже ощутила это. А выйти из него, без магии солнцесвета, ещё сложнее. Даже для твоей крови. Здесь, благодаря моему грибу, ты защищена от большей части давления проклятого пространства. Его действие на твой организм станет куда мягче, подготовит тебя, даст больше шансов переносить переходы в Шельф. И ты станешь сильнее.
Элфи покосилась на меня, но я молчал. Тогда она всё же спросила:
– Разве этого достаточно? Отец Рауса, мой дед, всё равно сошёл с ума и умер.
– Никогда не достаточно, юная ритесса. Но не отказывайся от даров, что несут тебе благо. К тому же, я, и вправду, намерен тебя учить. Мы, с моим господином, многое повидали в этих скорбных местах. Я расскажу тебе, как ощущать Ил. Как видеть его красоту и ужасы. Как не заблудиться здесь и как… договориться с теми, с кем не могут договориться обычные люди.
– Как долго? – спросил я.
Морхельнкригер всегда решал по-разному. Рейн пробыл здесь три месяца. А я две недели. От чего это зависело, не знаю.
– Месяца на первый раз достаточно. Больше тебя ни к чему мучить. В следующем году придёшь ещё, и мы продолжим.
– Где мне жить? Здесь?
– Там, – массивная рука махнула в сторону дальней стены, за большие грибные шляпки. – Ещё одна пещера. Её обустроили твои предки, очень давно. Раус был последним, кто жил в ней.
– Матрас, наверное, опять весь сгнил, – проворчал я, радуясь, что мы взяли с собой одеяла из тонкой шерсти. – Высушишь плащ и постелешь вместо матраса.
– А еда?
– Там источник воды. Мясо Морхельнкригеру принесут, – я не стал говорить, кто, чтобы не пугать её раньше времени. – Забудет тебя кормить, откуси от какого-нибудь гриба.
– Но-но! – смеясь, он погрозил нам пальцем. – Никакого каннибализма. Здесь, на поле и дальше, за ним, безопасно. Я скажу, какие травы и коренья можно собрать. Ни один Люнгенкраут ещё не умер тут от голода.
– А ты? – Элфи повернулась ко мне.
– Мне придётся уйти. Я обещал не нарушать закон, который он установил. Остаётся только ученик.
– Ты вернёшься?
– Нет, – вместо меня ответил Грибной рыцарь. – Обратную дорогу тебе придётся проделать самой. Таковы правила.
Это мне не нравилось больше всего. Не нравилось всё. То, что я вытащил пятнадцатилетнюю девчонку в Ил. Что отдал её бывшему стороннику моего предка. Что ей в одиночку придётся преодолеть пусть и относительно безопасную, но всё же… опасную дорогу до ближайшего андерита.
Слишком рано для неё. И… выбора не было. После встречи с Медоусом, я как-то слишком уж осознал, что смертен. Даже несмотря на древо. Которое, возможно, и передумает делать для меня исключительные вещи.
А значит, мне следует подготовить воспитанницу к этому месту как можно раньше. И не ждать её девятнадцати, как я планировал изначально.
Дери меня все совы.
– И сколько из моей семьи не вернулись назад в Айурэ после твоих уроков?
– Столько же, сколько умерли от голода, – с нескрываемой гордостью ответил он и внезапно сказал. – Прощайтесь. Кислая и виноватая рожа Рауса начинает меня утомлять.
Я обнял её. Мы снова расставались. Теперь уже она оставалась в Иле, а я уходил.
– Будь сильной. И осторожной, – шепнул я.
– Обещаю.
– Буду ждать тебя. Не задерживайся.
Когда я подходил к грибной лестнице, Морхельнкригер сказал мне, на прощание:
– Передавай поклон Фрок. Скажи, что я скучаю.
Глава третья. Тигги
Не все птенцы способны вернуться в гнездо. Это зависит от множества причин: не научились летать, не способны отыскать обратную дорогу, попали в пасть к лисе.
Я хочу, чтобы мой птенец вернулся. Чтобы она парила высоко-высоко, там, где её не достанет ни один хищник. И, конечно же, вернулась назад. В родной дом.
Всегда. При любых обстоятельствах. Даже если меня не будет рядом.
Даже когда меня не станет.
И поэтому Морхельнкригер учит её. Теперь. Хотя неделю назад не желал подпускать Элфи к Илу.
Я понял, что время вышло. И события вокруг меня слишком закручиваются, я перестаю контролировать их с тех пор, как мы с «Соломенными плащами» нашли Оделию. Девочке следует научиться всему прежде, чем станет слишком поздно.
Птенец должен уметь улетать и возвращаться в гнездо. Всегда возвращаться.
Как все в моей семье.
Она готова, и пройдёт путь до ближайшего андерита. Так, как когда-то пришлось сделать мне, несмотря на страх и неуверенность. И многим другим моим предкам.
И даже не буду говорить вам, как бы мне хотелось остаться, дождаться её здесь, среди крапивного поля, ведущего к мёртвому улью.
Очень хотелось.
Но я заставлял себя не думать об этом, идти, не оборачиваться.
Уверен, с ней всё будет хорошо. Кровь Элфи гораздо сильнее и ярче моей. Она очень заметна. Не для людей. И полагаю даже не для Светозарных. Но некоторые существа Ила чувствуют её, отступают в сторону, памятуя о прошлом. Именно так случилось с отсутствием присутствия.
Обо всём этом я думал, пережидая грозу.
Она, возможно, та самая, которую мы видели с Элфи возле дома Морхельнкригера, пришла из глубины Ила, догнав меня на следующий день, после того, как я вернулся через портал. И теперь нещадно поливала мир дождём.
Грозы в Иле опасны. Они всегда приходят со стороны Гнезда: лиловыми и фиолетовыми плотными тучами, полностью закрывающими месяц, гася его свет и погружая окружающую действительность в непроглядный чернильный мрак.
Хоть что-то можно различить лишь в моменты вспышек молний, или же если ты додумался захватить с собой свежую каштановую лампу. Но огонёк в ненастье привлечёт слишком уж прожорливых мотыльков. Так что в такое время лучше всего затаиться, переждать, загодя найдя подходящее убежище.
Я знал такое.
За полем кипящих луж, жёлто-охряных, едких, способных разъесть плоть за несколько минут, высилась поросшая зелёным лишайником, витая раковина моллюска, создания Осеннего Костра. Одного из тех, что ползает на шести руках по бескрайним алым равнинам и молится, глядя на розовый месяц, напевая бесконечное «ром-ром-ром».
Не знаю, как это существо оказалось так далеко от мест, где жили его собратья, но когда-то это случилось, и оно погибло здесь, навсегда оставшись на краю ало-бордового подлеска.
Обитателя раковины, вывалившегося из своего дома, давно обглодали местные жители, оставив лишь разрозненные кости, разбросанные среди сухой пряной травы. Череп, большущий, продолговатый, успевший врасти в землю, с кусками высохшей чёрной плоти на затылке и скулах, смотрел в быстро тускнеющее небо, распахнув челюсть то ли в немом крике, то ли в плаче. На нём всё ещё оставались фрагменты длинных, вьющихся золотистых кудрей.
Эти волосы, на фоне смерти, казались прекрасными нитями, отлитыми из драгоценного металла.
Проход в витую раковину напоминал пещеру. Тёмную и не сказать, чтобы уютную или выглядящую безопасной для большинства людей, плохо понимающих Ил. Но я знал, что обычно жители нынешних мест стараются держаться от пустых раковин детей Осеннего Костра подальше. Не все, конечно, но большинство, ибо существа этого мира очень быстро начинают срастаться с розовым перламутром, выстилающим внутренние коридоры.
Я, чуть пригнувшись, чтобы не задеть «козырёк», вошёл туда с первыми каплями дождя, обнажив Вампира и держа в другой руке маленький фонарь с каштановой свечой.
Здесь слабо пахло, как пахнет из раковины вываренного рапана. Неприятно, но терпимо.
Бывший хозяин этого дома размерами гораздо больше человека и размещался внутри с большим комфортом. Так что я не ощущал никакого стеснения, даже отойдя от преддверия на десяток футов, туда, где спираль раковины начинала закручиваться, скрывая от моих глаз дальнейшее пространство. Мне совершенно не было любопытно залезать дальше – там ничего интересного, всего лишь несколько всё более сужающихся изгибов складчатых стен бледно-розового перламутра, с ячейками керамических сот на потолке, отверстий дыхательных сопл и окаменевшей нервной системы странного создания.
Эта раковина не единственная в Иле. Моллюски дохнут, как и всё живое и даже условно-живое. Однажды с Рейном мы уже ночевали в подобном месте, так что мне было вполне привычно поступить именно так.
Я достал из поясной сумки щепотку сухих лепестков люпинов, засыпал путь, если кто-то, вроде седьмой дочери, всё же скрывается в глубине. Затем, тратя уже остатки, насыпал у входа. Опять же, не всех подобное остановит, но хотя бы можно быть уверенным, что поутру, проснувшись, не обнаружишь какую-нибудь драную совами тварь размером с комнатную собачку, присосавшуюся к твоей голени, вытягивающую последние капли крови.
Когда я закончил, из-за пришедших туч окончательно стемнело и на мир, под рокот грозы, обрушились тугие струи ливня. Он шумел, бил по раковине, словно по жестяной крыше, тысячами маленьких барабанных палочек.
Я расстелил плащ, сел на него, положил Вампира рядом, зарядил пистолет вместо ружья, которое оставил Элфи. Затем погасил фонарь, закрыв стальные шторки, и каштановая свеча сперва потускнела, а затем и вовсе затухла, уснув.
Глубокий мрак, что внутри, что снаружи. С той лишь разницей, здесь я хотя бы не вымокну до нитки за неполную минуту.
Сверкнула чудовищная молния и раковина, отзываясь, полыхнула внутренним светом: лиловые сияющие ящерки хаотичным фронтом поползли по перламутру в разные стороны, и я поспешно закрыл глаза.
Ваш покорный слуга хоть и устойчив к такому, но мигрень всё равно будет обеспечена, если стану встречать каждую предвестницу грома.
Моллюск давно мёртв, но его дом до сих пор отзывается на грозы, сверкая при вспышках молний на целую лигу и сводя с ума всех нестойких. Как-то, по счастью издали, я увидел два десятка этих созданий, отзывающихся болезненно-лиловым на каждый гнев неба. Моллюски пели песнь, приветствуя ненастье, их панцири пульсировали, словно только что вспыхнувшие звёзды из моих редких кошмаров.
И так случалось при каждой молнии.
Рейн говорил, что непогода для этих тварей – лучшее время для охоты. Все, кто видят их вспышки, замирают достаточно надолго, чтобы гадина подползла поближе и закусила ими.
Владелец раковины уже никем не закусит, скорее уж его сожрали более везучие хищники, но его дом, даже заросший лишайником, укоренившийся в земле, до сих пор служит мертвецу, пытаясь ослепить любого, находящегося в округе.
Вот такое вот «ром-ром-ром».
Я на удивление хорошо выспался и Ил меня не беспокоил, словно мне посчастливилось провести ночь где-то у алтаря Рут. Никто не покушался на мою плоть и разум, никто не шастал в округе, скорбно постанывая, что никак не может дотянуться до моей прекрасной персоны.
Гроза распугала всех хищников и, пройдя надо мной, врезалась в хребет Враньего кряжа, застряла в нём, излила злобу и к «утру» иссякла, вновь явив этому странному, многогранному миру, розовый месяц.
Я, кляня про себя затёкшую шею, видя, как от выхода льётся тусклый свет, выпил немного воды, достав из сумки сухарь и чёрствое вяленое мясо. Почти всю еду оставил Элфи, мне же, если растянуть, хватит до ближайшего андерита.
Снаружи был туман. Бледный, уже ослабевший. В лицо дохнуло утренней «свежестью». После дождя через эту местность протянулся «язык» холода, подобное в Иле встречается, так что трава вокруг стала белёсой, не успевшие впитаться в землю лужи покрылись тоненькой корочкой льда, а капли на ветвях кустарников только-только начали оттаивать.
Скажем так… свежо и влажно, впрочем, в этой области Ила редко бывает жара, не то что в глубине, среди джунглей.
Возле самого входа в убежище, возился морг. Точнее… возилась. Самка, судя по ярко-фиолетовым полоскам на раздутом сегментированном теле, удерживаемом над землёй тремя парами острых, точно спицы, ног, покрытых фиолетовым ворсом. Цветы, растущие на её спине – три похожих на кактусы «колбаски» – вот-вот готовы были раскрыть бутоны.
