– А вы не смогли его разлюбить, поэтому не построили других отношений?
Белая королева трескуче рассмеялась. Как показалось Варе, с некоторой издевкой. Вышло, что угадала.
– Как шаблонно и примитивно ты мыслишь, девочка. Любовь проходит, даже сумасшедшая, если ее не пестовать. Был в моей жизни еще один мужчина. Прямая противоположность первому. С ним я стала спокойной и уверенной. Не королевой, а обычной женщиной. – Она протянула руку, чтобы Варя положила на нее фигуру. Она была в два раза выше остальных и гораздо изящнее. – Но оказалось, для шахматистки и это плохо. Я дурно играла, когда страдала от любви, но и, наслаждаясь ею, играла не лучше.
– Пришлось дать ему от ворот поворот?
– Нет, бросить шахматы. А когда мы все же расстались с любимым, я не захотела возвращаться в большую игру.
Ах, как бы Варе хотелось услышать подробную историю жизни белой королевы, увидеть ее архивы! Это гораздо увлекательнее, чем смотреть мелодрамы по телевизору. В них шаблоны и примитивизм (они и сформировали ее мышление), а хочется правды, настоящих эмоций и переживаний…
– Когда тот, кто подарил эту фигурку, явился в мой дом, – продолжила Белла, поставив ее на пустующую клетку, – чтобы торжествовать свою победу надо мной, то уложил королеву на бок.
– Разве с ферзем так поступают? – переспросила Варя. – Короля кладут, когда признают поражение. Показывают, что он стал мертвым.
– И то в кино, а не в профессиональных шахматах, – фыркнула Белла. – Для красивого кадра кто-то придумал «умертвлять» короля, а остальные начали повторять.
– Ваш мужчина не был шахматистом, да? – догадалась Варя. До этого она думала, что Белла в кого-то из своих влюбилась: тренера, игрока, возможно, комментатора.
– Он обожал играть не с фигурами из дерева, а с живыми людьми. Со мной в первую очередь. И когда он решил, что все, я повержена, то щелкнул пальцем по фигуре белой королевы, роняя ее.
Варя сразу представила себе этот эпизод. В кино бы он точно смотрелся эффектно!
– После этого я убрала белого ферзя с доски, а ее саму отправила на антресоли. Стала королевой без подданных. Пусть одинокой, но не побежденной.
– Вы такая крутая, с ума сойти, – прошептала Варя.
Белла ее заворожила своим малопонятным рассказом, туманными, но красиво звучащими фразами, шелестящим голосом, плавными движениями изящных рук над шахматной доской, взглядом в пустоту…
– Иди к себе, девочка, – услышала она. – Устала я. За помощь спасибо.
А Варя сидела бы и сидела, слушала и слушала, смотрела и смотрела. Но пришлось ретироваться. И с нетерпением ждать позднего вечера, чтобы рассказать Тоше о своем визите к белой королеве.
Глава 3
В дверь постучали, когда Варя умывалась в ванной, а Тоша спал.
– Я открою, – крикнула Софья Петровна из своей комнаты. Она собиралась на утренний променад и уже была готова к выходу, но вспомнила, что не подушилась, и вернулась к туалетному столику, чтобы обрызгать себя рижскими духами. С молодости она пользовалась только ими, не признавая никаких других, даже французских.
Варя повесила полотенце на крючок и собралась выйти, но задержалась у зеркала.
– Все еще ежик, – вынуждена была констатировать она. – Только бритый.
Послушав дружочка (по примеру Беллы Григорьевны она теперь называла Тошу именно так), Варя состригла свои непослушные вихры и сделала аккуратную стрижку. Беда в том, что аккуратной эта стрижка смотрелась только после укладки мастера. Длинная челка, закрывающая брови, начинала завиваться и топорщиться вскоре после того, как Варя покидала салон. Не спасали ни пенки, ни лак. Они только отсрочивали неминуемое. В итоге к концу дня челка сбивалась в помпон, и чтобы она не мешалась, девушка стягивала ее резинкой на макушке.
– Теперь ты похожа на йоркширского терьера, – смеялся над ней Тоша. – Но ты не расстраивайся из-за этого, они милые.
– А ты на бассета, – злилась она. – Со своими грустными глазками. – И чтобы подразнить его, оттягивала их уголки книзу.
Антон на самом деле был похож, скорее, на добермана (если сравнивать людей с собаками). Темный, стройный, с мощной шеей, но узким лицом, он был довольно симпатичен. Глаза странной формы его не портили, а придавали образу не столько грустный, сколько мечтательный вид. Они еще были зеленовато-серыми, туманными, как сказала одна из Вариных сокурсниц. Наверное, она была в Антона тайно влюблена.
– Постригись ты коротко, – предложил он Варе. – У тебя красивый череп, тебе пойдет.
– Ни за что! – отчеканила она, но через три дня так и сделала, о чем тут же пожалела.
– Давай я тебе парик одолжу? – предложила Арина, выслушав стенания подруги. – У меня есть очень хороший, на вид как натуральный.
– Откуда он у тебя?
– Покупала, когда с жлобом своим жила. – Теперь она бывшего жениха называла только так. – Для сексуальных игр.
– Если блондинистый, то не надо.
– Брюнетистый как раз. – Сама Ари была рыженькой. – Цвет, близкий к твоему натуральному, а фактура – гладкая, блестящая. Короче говоря, ты получишь волосы своей мечты.
Парик правда оказался качественным, но Варе он не пригодился.
– Теперь ты точно на Фатиму похожа, – хохотала подруга, глядя на нее. – Софья Петровна тебя в таком виде из дома выгонит!
Пришлось Варе смириться с короткой стрижкой, но прикупить симпатичную шапочку. В ней она выходила на улицу, а дома мирилась с отражением бритого ежика в зеркале и ждала, когда волосы отрастут. Чтобы ускорить процесс, втирала в голову никотиновую кислоту с репейным маслом. От кого-то слышала, что это помогает.
– Горе-то какое! – услышала Варя надрывный вскрик квартирной хозяйки и выбежала в прихожую.
– Что случилось?
– Белла умерла, – ответила ей Софья Петровна. – Лариса пришла со смены, заглянула к ней, чтобы проведать, а та лежит на полу, не дышит!
Варя от растерянности не сразу сообразила, что речь идет о матери Арины, мадам Гусыне. Известия о смерти ее всегда вводили в ступор.
– Пойдем, – позвала ее за собой Софья Петровна и вышла на лестничную клетку.
Дверь в квартиру Беллы Григорьевны была распахнута. Соседи зашли. Их встретила Лариса.
– Упала в ванной, – сказала она. – Головой ударилась.
– В милицию позвонила? – спросила Софья Петровна.
– В экстренную службу.
Она была бледной, растерянной. Но, как показалось Варе, не расстроенной. Белла своей скоропостижной смертью избавила мадам Гусыню от забот о лежачем или впавшем в маразм больном. Двухкомнатная квартира в сталинском доме, можно сказать, уже ее. Осталось подождать полгода, вступить в наследство и делать с ней все, что заблагорассудится.
– Я пройду? – обратилась к ней Софья Петровна. И, не дождавшись ответа, проследовала к ванной. Варя зачем-то пошла за ней.
Белла лежала на полу. Чуть боком. На ее виске запеклась кровь, также застывшая на полу и на бортике ванны.
– Вчера магнитные бури были, – сказала Лариса. – Наверное, голова закружилась.
– Или споткнулась, – Варя указала на закрученный угол половика.
– А вдруг убили? – проговорила Софья Петровна. – Хилую старуху одной левой можно уложить. Точнее, приложить, – и красноречиво посмотрела на запятнанный бортик.
– С ума не сходите! – возмутилась Лариса. Но не в тот момент, позже. Когда это же предположение высказал прибывший на место смерти участковый. – Кому бы это понадобилось?
– Наследникам, например. Были у покойной родственники?
– Были, да все давным-давно умерли…
– Квартиру Белла Григорьевна Ларисе оставила, – сообщила мужчине Софья Петровна. – За то, что та ухаживала за ней. Но я уверена, что подозревать ее не стоит.
– Подозревайте сколько хотите, – сердито отпарировала та. – Но я только что с суток пришла, так что у меня железное алиби. А если продолжите возводить на меня напраслину, я на вас жалобу напишу.
– Правильно, – поддержала ее Софья Петровна. – Толку от него как от участкового никакого. Просила я с мужиками из крайнего подъезда разобраться, не смог. Как пили на лавке пиво, так и пьют.
Приехали медики. Осмотрели тело, констатировали смерть.
– Ничего подозрительного на теле не заметили? – спросил у одного из них участковый. – Следов борьбы, например? Порезов?
Он был молодой, розовощекий. Выглядел несолидно и сам это понимал. Поэтому очень старался держаться уверенно, грозно даже, но перед Софьей Петровной сразу же спасовал.
– Криминальных сериалов насмотрелись? – ответил ему медик. – Бабуле восемьдесят четыре было, она передвигалась на ощупь. Упала и расшиблась.
– Но вскрытие будет?
– Конечно. Сейчас только в деревнях да селах стариков в морги не возят. А мы в столице!
И все же небольшое расследование было проведено: осмотрена квартира, опрошены свидетели. Когда выяснилось, что замок не вскрыт, из дома ничего не пропало, все вещи на своих местах, никаких подозрительных звуков соседи не слышали, смерть Беллы Григорьевны признали естественной.
Софья Петровна сразу сказала:
– Я так и знала! – Как будто не она первой заговорила об убийстве. – А ты что хмуришься? – спросила она у Вари. – Что-то подозрительное в квартире заметила, но промолчала?
– Нет, я просто грущу, – соврала она.
На самом деле Варя подметила одну деталь. Несущественную на первый взгляд. Но лишь для того, кто не знал истории белой ладьи из слоновой кости. Белла лично ее поставила на доску. Но когда Варя оказалась в квартире уже мертвой соседки, она лежала на боку…
Будто кто-то щелкнул по ней пальцем, чтобы показать, что королева повержена!
Варя тогда незаметно поставила ее. Но нет-нет да вспоминала об упавшей фигурке. Ведь она упала? Сама собой? Такое бывает! Варя свидетель! Когда умерла ее прабабушка, в доме, где она выросла и прожила всю жизнь, сама собой разбилась ее любимая ваза. На глазах у всех упала с полки. Правда, в старом доме водились мыши, но они не забирались в шкаф. Варя тогда была маленькой и верила в привидения. Сейчас уже нет, но… Лучше в них, чем в реальное зло.
* * *
Хоронила Беллу мама Арины. На свои деньги, потому что та на смерть ни гроша не скопила. То ли думала еще долго жить, то ли считала Ларису обязанной. Раз квартиру наследует, пусть и погребает.
– Пойдешь со мной на кладбище? – обратилась к Варваре Ари. – А то я боюсь одна.
– Ты же не одна будешь, а с матерью и теткой. – Та согласилась помогать сестре, поскольку Арина самоустранилась. – Но если настаиваешь, я поеду с тобой.
– Спасибо тебе. Я ненавижу не только скорбные хлопоты, но и саму церемонию прощания. Ее даже больше!
– Я тоже. Но нужно проводить Беллу в последний путь.
– Она нам не родственница, а всего лишь соседка!
– Все равно, – стояла на своем Варя. Это в ней говорила уроженка маленького городка. В таких, как ее Гороховец, на похороны соседи приходят обязательно.
– Молодцы, девочки, что явились, – похвалила их Софья Петровна уже на кладбище. – Народу совсем мало, и это печально. Знаменитой женщиной когда-то была Белла Григорьевна. Великой, можно сказать.
– Не королевские похороны, да, – согласилась с ней Варя.
– И речь прощальную произнести некому. Придется мне.
Раскисла тогда Варвара. Поплакала. Некоторые даже ее за родственницу приняли. Естественно, дальнюю и из провинции. На поминки не пошла, но вечером с Антоном стопочку за упокой подняла. А спать легла с мыслью о том, что хочет снова начать заниматься шахматами…
Но, проснувшись, об этом даже не вспомнила!
Часть вторая
Глава 1
Больше тридцати лет он не был в родном городе. Уехал из него в шестнадцать. Получив на руки аттестат и золотую медаль, отправился в Москву поступать в институт. Успел до того, как Советский Союз развалился и Грузия стала суверенным государством.
Яша родился и вырос в Батуми. В пятиэтажке возле пивзавода. От дома до моря – десять минут быстрым шагом, на велике пять. Но купаться он не особо любил, боялся глубины, шарахался от медуз, а на солнце сгорал до мяса, и нос и плечи у него были сизыми с апреля по сентябрь. Если бы на набережной не собирались шахматисты, Яша к морю и дорогу забыл бы. Но те облюбовали для себя столики возле пирса, которые в тени находились только до полудня, а если партии затягивались, доигрывали их под палящим солнцем – и противники, и зрители по очереди бегали в море освежаться.
Шахматам Яшу научил прадед. Он был сердечником. После семидесяти жил от приступа до приступа. Соображал не так хорошо, как в молодости, и все равно оставался серьезным противником. Обыграть его Яша смог только через год, когда уже учился в школе. Прадед поздравил ученика, пожал ему руку, а через пару дней умер. Больше в семье Аскеровых никто в шахматы не играл. Пришлось Яше бегать на набережную, где собирались единомышленники, и сражаться с ними.
Увлечение шахматами прошло в двенадцать, когда он влюбился. Избранница его была первой красавицей школы, еще и дочкой директора рынка, и Яше пришлось попотеть, чтобы стать достойным ее. Попотеть – в буквальном смысле слова. Он был пухлым мальчиком, любящим посидеть над доской, поесть сладенького. Еврейские бабушка с мамой закармливали его, кавказские родственники их за это ругали, зато позволяли пить красное вино и пиво. По чуть-чуть, но Яше много и не нужно было, уже от половины стаканчика разгорался аппетит, и он принимался за поглощение пищи.
За год диеты и спорта он сбросил двадцать кило. Стал худеньким, хорошеньким белокожим брюнетом с алыми губами и острыми скулами. Но это никак не помогло Яше в личной жизни: школьная красавица так его и не заметила, зато активизировались те девочки, которые ему категорически не нравились… Доступные! Они позволяли мальчикам задирать подолы их формы, зажимать в углах, трогать грудь через одежду. Не всем, только популярным ребятам. И Яков Аскеров вошел в их число, да только не воспользовался привилегией: его привлекали исключительно неприступные принцессы. И в юности, и в зрелости.
В Москве он влюбился в такую же. Эта была аспиранткой и любовницей декана. Яша ухаживал за ней с первого по третий курс. Пылко, страстно, но по-детски. Жутко ревновал, устраивал сцены. Топал ножками, как говорила она. И умилялась, наблюдая за этим. Не могла девушка, полюбившая солидного мужчину с ученой степенью, всерьез воспринимать воробышка-студента.
Она исчезла из жизни Яши неожиданно. Когда он вернулся из Батуми, где проводил летние каникулы, узнал, что его дама сердца отчалила на родину. С ученой степенью и ребенком под сердцем. Забеременела от декана, думала, он разведется наконец, но нет. Яше она даже записки не оставила. Она и не вспомнила о нем, чем очень обидела.
Еще раз, уже последний, он приехал в Батуми, получив диплом. Тогда Грузия уже стала независимой, в ней было неспокойно, холодно и голодно. Ни света, ни отопления, ни продуктов в магазинах. Межнациональные конфликты возникали на пустом месте. Члены большой Яшиной семьи стали разъезжаться по разным странам. Азербайджанцы, евреи, армяне и те, в ком смешались эти крови, все искали приюта за бугром. В Грузии остался только дядя, брат отца. Он мог прожить без электричества и отопления в квартире, но не без батумского пива. А его все еще производили на том заводе, на котором он трудился всю жизнь, и продавали в трехлитровых банках. Родители же Яши разделились. Отец переехал в Америку, мама в Израиль. Они развелись именно из-за этого. Не смогли прийти к соглашению, где лучше жить, так что межнациональный конфликт затронул семью Аскеровых и изнутри.
Яша же решил остаться в России, чтобы продолжить обучение в МИСИ. От этого его отговаривали все родственники до единого, даже сумасбродный дядя-пивоман, но он стоял на своем. Как чувствовал, что именно в Москве он встретит любовь всей своей жизни…
– Готовы сделать заказ? – услышал Яша голос официанта и встряхнулся. Сидел он в панорамном ресторане с шикарным видом на город и уже минут десять вертел в руках меню, постоянно отвлекаясь на собственные мысли. – Или хотите, чтоб я помог с выбором? Порекомендовал что-то? – Он обращался к Яше по-английски, приняв за иностранного туриста.
– Нет, спасибо, я готов заказать, – по-грузински ответил парню Яша. Язык он до сих пор помнил, хотя давно не говорил на нем, и, что удивительно, сохранил батумский акцент.
Когда официант удалился, Яша выглянул в окно. С высоты пятидесятого этажа он видел и море, и горы, и набережную, и дом, в котором вырос. Его обступили махины-новостройки, нависли над ним, как величественные гиганты над неказистым гномом. Лет через десять они вытеснят его, и пятиэтажку снесут, чтобы на ее месте построить очередной небоскреб. Яша будет одним из тех, кто этому поспособствует. Дело в том, что он вернулся в Батуми, чтобы инвестировать в недвижимость.
Принесли вино и минеральную воду. Попробовав красное полусухое, Яша кивнул официанту, обозначая, что вкусом доволен.
«Как будто разбираюсь, – хмыкнул про себя господин Аскеров. – Но, как по мне, все вино одинаковое, только одно кислее, другое слаще. Это не противное, уже хорошо, и им я мясо запью с удовольствием».
Яша, а для всех Яков Эмирович или господин Аскеров, старался держать марку, потому что солидный человек не может вести себя на людях как вздумается. Он должен не только соблюдать правила приличия и этикета, но и вписываться в окружение. Поэтому на нем сейчас элегантный костюм, дорогие часы, он идеально выбрит и причесан, он заказал стейк и вино, хотя хотел хинкали и пива в забегаловке возле родного дома. Но ему назначили деловую встречу в панорамном ресторане с европейской кухней, и Яша соответствует и месту, и случаю, и окружению. Отец был бы доволен, ведь именно он научил его правильно себя подавать.
