– Митрофан Захаров, – отвечал рыжий мужик.
– Ну, так я тебя хочу, Митрофан Захарович, попотчевать стаканчиком. Каждый день ты к нам ходишь и нашим завсегдателем считаешься, а ни разу я тебе уважение не делал.
– Ну?.. – улыбнулся рыжий мужик. – Вот за это благодарим покорно!
– Всем завсегдателям почтение делаем иногда по праздникам, а ты что ж за обсевок в поле? Ты, я вижу, мужик-то хороший. С перчиком или хрустальной?
– Давай уж с перчиком. Коли баловаться, так баловаться. А я было только забастовал… Гулял тут шибко, с неделю гулял да забастовал.
– Один-то стакашек не повредит.
– Знамо, не повредит. С поднесеньевым днем!
– Кушай. Только ты вот что: ты своим-то не говори, что я тебе поднес, а то обижаться будут. Завтра можешь сказать, а сегодня молчи.
– Ну вот! С какой стати?
– То-то. А то обидятся и придут просить. А всем ведь невозможно уважение в один день делать. Закусывай редечкой-то. Да вот тебе папироска.
– Руку! За то и мы тебя, Марк Маркович, за твою ласковость ценим, – сказал рыжий мужик и поплелся к компании земляков чай пить.
Поднеся таким же манером еще двум-трем рабочим даровые выпивки, буфетчик знал, что делал. Сделав это, он самовольно улыбнулся. Посев состоялся. Начались всходы. Через полчаса половые с ног сбились, таская рабочим стаканчики. Вместе с чаем началась и водочная торговля.
Перед переписью
В табачную лавочку на Петербургской стороне, служащую в то же время и местом сборища для соседних обывателей, которые заходят сюда покалякать о текущих делах, зашел до того тщательно выбритый пожилой чиновник в камлотовой шинели и в фуражке с красным околышком, что подбородок его был даже в нескольких местах порезан.
– Ивану Савичу! – возгласил он, протягивая руку стоявшему за стойкой табачнику в серебряных очках, поднятых на лоб, и с большой седой бородой.
– Доброго здоровья, Феклист Парамоныч, – откликнулся табачник. – Хорошо ли можется?
– Можется-то ничего… так себе… Поясница маленько того… Да вот вчера сходил в баню, перцовочкой вытерся, перцовочки выпил, и отлегло. А вот у нас тут дело затевается…
Чиновник вытащил громадных размеров красный платок, громко высморкался в него, протрубив как бы на трубе, подтер нос и начал складывать платок.
– Супруга все ли в добром? – спрашивал табачник.
– И супруга тоже ничего… Вчера через новый мост ко «Всех скорбящих» иконе пешком ходила, свечку там поставила и маслица пузырек оттуда принесла. Все слава Богу… А вот, говорю, дельце у нас в Питере какое-то не совсем ладное затевается… Нам, домовладельцам, оно будет того… Надо держать ухо востро…
– Вам Жукова четверку?
– Жукова-то оно само собой. С сорок четвертого года, с поступления на службу в Сенат, курю Жуков табак, да вот уж теперь пять лет в отставке – и все неизменный трубочник-жуковник. А я говорю насчет дельца-то… Все новомодные измышления пошли.
– Верно, насчет переписи?
– Да, насчет переписи. Я тебя спрашиваю: что это такое? Ведь это опять какие-нибудь притеснения домовладельцам. Зачем перепись Петербурга понадобилась?
– Выли уж тут у меня сегодня, стонали, – отвечал табачник. – И вчера стонали. Иван Калистратыч стонал, Дементьев Драгиль стонал, Андронов плакался.
– Застонешь, брат, коли эдакие дела! – прищелкнул языком чиновник. – Ты сам-то читал ли объявление?
– Еще бы не читать, коли я домовладелец.
– Ну, то-то… Ты как об этой переписи думаешь?
– Да как думаю… Надвое думаю… И так думаю, и эдак думаю. Конечно, лишние тяготы. А только там в объявлении успокаивают, что, мол, никакой финансовой части в этом нет и что никакого измышления налогов.
– Мало ли, что успокаивают! Они успокаивают, а я этому не верю. Я между строк читаю; я, брат, привык уж к этому, слава богу, тридцать лет на казенном стуле елозил, так уж знаю, как бумаги-то пишутся. Всякая бумага в двух смыслах пишется: один смысл явный, а другой смысл тайный. С виду оно как будто бы и не беспокоят, а на деле – тревожат. Понял? Дай-ка сюда табачку щепоточку.
Чиновник вытащил из кармана шинели трубку на аршинном черешневом чубуке и начал ее раскуривать.
– Так думаете, что без нового налога с нас, домовладельцев, дело не обойдется? – спросил табачник.
– Не обойдется, – дал ответ чиновник и пустил изо рта громадный клуб дыму.
– Потом, говорят, нам бланки такие раздадут, и надо будет в них показать, у кого чего сколько есть и все эдакое… Сколько окон, сколько квартир, на скольких саженях двор, сколько печей и труб. Собака на дворе есть – и ту покажи, что она есть.
– Ну, и что ж ты думаешь? Думаешь все по совести показывать?
– Да ведь дело-то такое… Не покажешь по совести, так потом, пожалуй, в ответе будешь, – развел руками табачник. – И хотелось бы втемную сыграть, да боишься.
– А ты показывай в двух смыслах. Тебя будут спрашивать в двух смыслах, с тайным и явным намерением – ты отвечай в двух смыслах.
– Бумажной мудрости-то я не обучен, вот в чем моя беда.
– Беды тут нет и мудрости никакой не надо. Сокращай наличность, вот и все. – В подтверждение своих слов чиновник харкнул с громким раскатом, плюнул и спросил: – Понял?
– Еще бы не понять, не маленький… Только как бы не было потом штрафа…
– Иногда, друг любезный, и штраф выгоден. Чего тут им в чужие дела соваться? Меньше знают – меньше бредят. Правильно я?
– Это вы действительно.
В табачную лавку вошло порыжелое пальто с выеденным молью меховым воротником. Пальто держало в руках узелок и опаренный веник.
– Ивану Савичу! – возгласило пальто и протянуло табачнику руку.
– Петру Андронычу… – отвечал тот и спросил: – Из бани?
– Был грех, попарился маленько, потом чайку попил в трактире, а теперь к тебе… Дай-ка помадки за пятачок баночку.
– Жасмин или гвоздика?
– Жена гвоздику больше любит. Мне что!.. Мне только один раз после бани вихры смазать. О чем гуторите?
– Да вот все о переписи, – отвечал чиновник.
Пальто потрясло красным, как вареный рак, лицом, с рыжеватыми бакенами, и произнесло:
– Канитель!
– А я так думаю, что скорей подвох, а не канитель, – сказал чиновник.
– Нам нужно вести дело осторожнее.
– А я никак не буду вести. Будь что будет. Отмечусь в Царское Село, домашние скажут про меня, что я новгородским угодникам поехал поклониться, а здесь как хотят.
– Да ведь ведомость-то кому-нибудь все-таки составить будет надо.
– Отзовутся безграмотностью, и пусть кто хочет, тот и составляет.
– Этого нельзя. Нет, тебе отмечаться нечего, ты составь ведомость, но составь ее туманно, чтоб было ни два ни полтора.
– Да ведь проверка, я думаю, будет.
– А проверят, так найдут ошибку, а ошибка в фальшь не ставится, – учил чиновник.
Порыжелое пальто село и вздохнуло.
– И что это нынче за музыка завелась, что все сызнова переписывать! – произнесло оно. – Давно ли переписывали!
– Европейская статистика на современный манер… – произнес табачник.
– Вот она где, эта статистика-то, нам отзовется… – указал чиновник на затылок.
Вошел дряхлый старик с обезьяньим лицом. Он был в валенках и в шапке с ушами. Воротник барашкового тулупчика был перехвачен гарусным шарфом.
– О господи! Вот редкий-то гость! Прошу покорно садиться, Аристарх Демьяныч, – заговорил табачник, усаживая старика на лавку.
Старик поздоровался со всеми и начал шамкать губами.
– Что вы скажете насчет статистики?! – крикнул над самым его ухом чиновник.
– Я-то? – переспросил старик и отвечал: – Виссариона Гребнева, другого никакого не нюхаю. Или простой солдатский нюхать, или Виссариона Гребнева, а другие нюхательные табаки ничего не стоят.
– Ничего не слышит. Беда с глухим человеком. О переписи-то читали?
– До Венгерской кампании я брал у буточника, после Венгерской мне пожарный один доставлял… Отличный табак был. С Крымской кампании начал я брать…
– Я не о нюхательном табаке, а о переписи Петербурга спрашиваю. Читали?
Старик посмотрел мутными глазами на чиновника и отвечал:
– На нет и суда нет. А я к Виссариону Гребневу золу подмешиваю.
– Вот поди с ним!!! А ведь тоже домовладелец… – кивнуло на старика пальто.
– Обязан и ведомость составлять, – поддакнул чиновник.
– Дворник составит, – сказал табачник.
– Да у него вместо дворника-то баба-полольщица с огорода взята. Хороша выйдет статистика.
– Четверочку вам Гребнева? – спросил табачник, положив перед ним пачку табаку.
– Да-да-да… – произнес старик и принялся отсчитывать медные деньги.
Прием новобранцев
Тяжелая, но неизбежная картина. В думе идет освидетельствование, вымеривание роста и ширины груди молодых людей, вынувших жребий для поступления в военную службу. Врач, воинский начальник и член от города бракуют людей и определяют степень годности их к военной службе. В глубине залы стол, за столом члены воинского присутствия, делопроизводители, протоколисты. Перед столом на возвышении ясневая мерка в виде столба с перекладиной в форме глаголя. У мерки солдат. Место, где стоит мерка, огорожено скамейками. За скамейками толпятся вызванные к освидетельствованию, их знакомые, родственники, наполовину полупьяные. Заседание публичное, но среди публики женщин нет, ибо измеряемые и свидетельствуемые раздеваются донага. На огороженную скамейками арену вызывают по пяти человек. Одни раздеваются, сидя на скамейках, другие одеваются. Около скамеек цепь солдат, среди публики стоит и городовой, сдерживающий слишком сильные порывы явившихся к освидетельствованию. Пахнет тулупом, новыми сапогами. Шармеровская визитка перемешалась с полушубком, с сибиркой, с сермягой. За столом слышны возгласы вроде:
– Номер триста сорок девятый – Викул Иванов и номер триста пятидесятый – князь Вадим Теркаев-Заволжский!
– Зде-е-есь! – во все горло и нараспев откликается из толпы один голос.
– Здесь, – картаво произносит другой голос.
К столу подходят новый романовский полушубок с русой еле пробивающейся бородкой, с волосами на голове сильно смазанными деревянным маслом, и бархатная жакетка с золотым пенсне на носу, прическа à la Капуль, с целым пятком перстней на мизинцах, с кучей брелоков на часовой цепочке. Полушубок – здоровеннейший парень; визитка – узкогрудый, тщедушного вида молодой человек. Полушубок пьян.
– Потрудитесь раздеться, – слышится от стола.
– Все снимать? – дрожащим голосом спрашивает жакет.
– Все, барин, все до капельки… Смотри, как я… Живым манером… – бравурно, с напускною веселостью отвечает полушубок. – Сейчас Адамами будем… Садись на скамеечку. Ну, кто скорее? Полушубок – раз, сапоги – два, жилетка – три, рубаха – четыре… Басюк, дяденька Панкрат! Берегите мою гармонию! – кричит он, обращаясь к публике.
– Действуем! – слышится оттуда ответ.
– Ну и чудесно… Гармония – два с полтиной… Эх, завей горе в веревочку! Я, дяденька Панкрат, не робею.
– Потише, потише… Не кричите так… – замечают ему от стола.
– Я, ваше высокоблагородие, готов… – обращается тулуп к доктору. – Штанники прикажете снимать?
– Все, все снимайте.
– С нашим удовольствием. Теперь как есть Адам. Дяденька Панкрат!..
– Крестись, Викулка! Чего ты, идол, ломаешься-то! Крестись, шельма! Что за поярец такой выискался! – слышится из толпы.
Городовой сверкает глазами и начинает придвигаться к откликающемуся.
– Становитесь к мерке… – говорит доктор раздевшемуся парню.
– Мы-то станем, а вот барин у нас запутался в своей амуниции. Служивый! Помоги барину сбрую-то снять, – обращается парень к солдату.
– Становитесь, становитесь! Вы задерживаете других, – повторяет доктор.
– В секунд, ваше высокоблагородие. Ейн, цвей, дрей… Готово!
