Парень стоит уже у мерки, вытянув руки по швам и прислонившись спиной к столбу.
– Викул Иванов… Номер триста сорок девятый… – повторяет еще раз член присутствия.
– Он самый-с… А вы потрудитесь быть здоровым… – говорит парень.
– Какой бравый молодец! – слышится у стола. – Совсем гвардеец.
Звякает перекладина мерки, опускаясь над головою парня. Солдат, стоящий около мерки, сдвигает ступни парня. Воинский начальник подходит и пробует, плотно ли прилегает перекладина к голове, и говорит:
– Коленки не сгибать!
– Зачем нам сгибать, ваше высокоблагородие! Мы во всей красе… Мы наперед знаем, какая такая лотерея нашему брату будет. Нарочно для этого самого и выпили.
– Не болтай, не болтай, после на свободе поболтаешь.
– Викул Иванов… Семь с половиной! – возглашает доктор. – Приблизьтесь к столу… Поднимите руки… – говорит он парню и начинает вымеривать у него грудь ремешковой меркой. – Считайте вслух раз, два, три…
– Раз, два, три… – басом и нараспев во все горло кричит парень.
– Потише, потише! Не дурачьтесь, здесь зало присутствия.
– Отлично чувствуем… А только у нас голос – хоть сейчас в тальянцы на Большой киатер. Я, ваше благородие, раз у нас в деревне через реку Оку, так все до капельки…
– Вдохните посильнее.
– Да что! Дыши не дыши – все равно годен. Нарочно из-за этого самого и выпили… Ух! – вздохнул парень.
– Еще раз… Только вы потише… Не надо так громко.
– Все смотрите. Ничего не утаю. Грудь – хоть танцуй на ней. А вот животом я попорчен.
– Что у вас с животом? – опрашивает доктор.
– Лихая баба след на снегу вырезала, и с тех пор начал живот стряхиваться.
– Что это у вас глаз-то? Покажите глаз… Сюда, поближе к свету.
– А это разные разности от нашего безобразия. Как перед Истинным! Утаивать не буду. В хмельном виде из-за приятелев… Спервоначалу ругательная словесность, а потом междометие, ну и вышло нарушение тишины… В какое меня войско ваше…
– Погодите. Да… глаз подбит. Это синяк, и от синяка легкое воспаление. Обернитесь.
– Каким манером хотите, таким и обернусь. А что выпил – это действительно.
– Годен! – возглашает доктор.
– Это мы уж и раньше знали. Прощай, дядя Панкрат, под красную захватили!..
– Однако вы не кричите.
– Помилуйте, мы завсегда учливым манером… А что выпил, то выпил…
– Можете одеваться.
Парень, пошатываясь и размахивая руками, подходит к скамейке и говорит своему соседу по номеру:
– Распутался, ваше сиятельство, со своей амуницией? Чего сидишь нахохлившись-то? Снимай рубашонку… В рубашонке нельзя…
– Князь Вадим Теркаев-Заволжский! – слышится голос у стола.
– В сорочке и в носках можно? – спрашивает молодой человек.
– Правило, чтоб все снимать, – отвечает доктор. – Потрудитесь стать под мерку.
Молодой человек медленно начинает снимать с себя носки, сорочку. Парень начинает ему помогать.
– Оставь, оставь… Я сам… – говорит молодой человек.
– Ну, чего дрожишь! Хватил бы горького до слез давеча, так и не дрожал бы теперь. Или там, по-вашему, по-господскому, коньяку с букибротом… Бармале тре жале и вышло бы… Простудиться, ваше благородие, они боятся босиком-то… Народ непривычный… – обращается парень к доктору. – А мы вот. Хоть сейчас танцы всякие с дамочкой… – подпрыгнул он.
– Не дурачьтесь… здесь присутствие. После можете все это сделать.
– Теперь ау! Теперь мы с горести на семь ден запьем. Дяденька Панкрат! Береги гармонию!
Молодой человек стоял уже у мерки. Хотя он был весь раздет, но золотое пенсне красовалось у него на носу. Это вызвало улыбку у стола и смех в публике.
– Барин-то все снял, а намордник на носу оставил, – слышится в толпе.
– Без этого нельзя. Господская присяга… Ничего не поделаешь.
Опять звук опускаемой перекладины. Воинский начальник подходит к мерке.
– Mon colonel…[1] – шепчет молодой человек.
– Говорите по-русски.
– Четыре с половиной, – возглашает доктор. – Приблизьтесь к столу… Поднимите руки.
Начинается измерение груди, освидетельствование всех частей тела.
У стола вызывают следующую пару.
– Номер триста пятидесятый! Митрофан Загвоздкин! И номер…
Отклика нет. В толпе суетня. Кого-то будят. Слышно:
– Да проснись, братец, тебя вызывают.
– Сильно урезал муху. Не добудиться, пожалуй, – возражает кто-то.
– Митрофан Загвоздкин! – повторяется вызов.
– Здесь он, здесь… Сейчас… – откликается кто-то и спрашивает: – Дойдешь ли? Смотри, не упади у мерки-то.
Перед рекрутчиной
Вечер. Светит лампа. Пыхтит самовар. Около чайного стола собралась вся женская половина купеческого семейства. Тут и мать, и две взрослые дочери, и тетка, и даже кухарка, стоящая в дверях и придерживающая правой рукой скулу. Есть и гостья – старушка-богаделенка. На лицах у всех уныние, хотя все стараются утешить друг друга.
Мать налила из чашки чай на блюдечко, всхлебнула с него, остановилась и заморгала слезящимися глазами.
– Опять? Да полноте вам, маменька! – воскликнули в один голос дочери. – Словно по покойнике… Хоть и жребий вынет, так ведь не умрет, а жив останется.
– Конечно же, нечего тут плакать, – прибавила тетка. – Еще, в сущности, и конь не валялся – либо вынет жребий, либо нет, а она уж воет!
– Да ведь уж всего только одна неделька до жребия-то осталась, так как же мне не плакать, душечки вы мои! Ведь он мне сын, – отвечает мать и прибавляет: – Он вынет жребий, он наверное вынет, недаром же я его все во сне вижу во всем вооружении. Вчера с саблей видела, сегодня с пушкой. Гонялся будто бы за кухаркой Матреной и хотел ей голову отрубить.
– А вы принимайте все это наоборот, Пелагея Дмитриевна, – утешала хозяйку гостья. – В нощных сновидениях это уж завсегда так считается: видели во сне во всяком вооружении – значит, наяву ему не быть в вооружении. Вчера я себя собакой видела во сне. Стою будто бы я за воротами и лаю. Да ведь как лаяла-то! Однако ведь собакой мне не быть наяву, и я очень чудесно понимаю, что собака письмо обозначает и мне непременно либо сегодня, либо завтра от кого-нибудь письмо получить. Также и вооружение что-нибудь другое обозначает.
– Счастлив он на все жребии-то да на лотереи. Как пить даст, вынет жребий.
– А ежели счастлив, то вынет счастливый номер, а не несчастный.
– Сердце мое чует, что быть ему в солдатах.
– Пророчь, пророчь! Мать, а сама пророчит! – вскинулась на мать тетка. – Другая бы нарочно наоборот говорила, а ты только и звонишь: чует мое сердце да чует…
– От слов, сестрица, уж ничего не сделается.
– Врешь. В какое время слово скажешь. Скажешь не в час и напророчишь.
– А и то сказать, – вмешивается в разговор старшая дочь. – Ну, вынет он солдатский жребий… Важное кушанье! Нынче ведь не бог весть сколько служить.
– Все-таки три года, Дашенька, – отвечает мать. – Три года… Ведь это не шутка. А он такой тщедушный да нежный, из себя тоненький да чувствительный.
– Ну, за малый рост в гусары возьмут, значит, еще лучше. Тут все-таки мундир.
– За малый рост, Даша, в егеря берут, а не в гусары, – поправляет старшую сестру младшая сестра.
– А я тебе говорю, что в гусары. Мне Иван Семеныч сказывал.
– А мне Петр Гаврилыч говорил, что за малый рост в егеря. Кому лучше знать: Петр Гаврилыч сам офицер, а Иван Семеныч – банковский чиновник.
– Хоть Иван Семеныч и банковский чиновник, но все-таки он сам за малый рост в гусарах служил, а твой Петр Гаврилыч и офицер-то не настоящий, а при телеграфе служит. Телеграфист он, а не офицер.
– Все равно, в военной форме ходит.
– Пожалуйста, оставь. Эта форма вовсе не военная, у них даже шпаги нет.
– Ан врешь. Шпага у них есть, но только по большим праздникам им полагается.
– Да полноте, бросьте спорить. Ну чего вам? – останавливает мать.
– Да ведь обидно, маменька, коли вдруг она Петра Гаврилыча за офицера считает. После этого и кондуктор с железной дороги – офицер.
– Кондуктор – не офицер, а начальник станции, что в красной шапке, – офицер, – продолжали спорить дочери.
– Молчите, говорят вам. И так уж тошно, а вы спор затеяли! – крикнула мать.
Дочери умолкли. Мать начала всхлипывать.
– Пусть ее проплачется. Проплачется, так иногда потом легче бывает, – сказала гостья-старушка. – Ты вот что… Ты ладанку ему на шею надень с образком Ивана-воина. Выменяй образок Ивана-воина и зашей его в ладанку.
– Конечно, Пелагея Дмитриевна, мое дело прислужающее, и я тут совсем сторона, а только взять бы вам его, да и сводить к этой самой заговорщице на Петер-бугскую сторону, – начала кухарка. – В Бармалеевой улице, говорят, она где-то живет и очень многим от солдатчины помогала. Наговорную ниточку она дает и велит эту самую ниточку на левую ногу, на правый мизинец незаметным образом привязывать.
– То есть как это на левую ногу, на правый мизинец? Да на левой ноге и правого-то мизинца нет, – усмехнулась старшая дочь.
– Не знаю, барышня, может быть, я что-нибудь и перепутала, а только многим эта самая гадалка помогала. Кто не бывал у ней – все от солдатчины ослобонились. И так случалось, что ежели кто теперича и вынет жребий, а поведут его к доктору на освидетельствование, смотришь – у него какой-нибудь жилы не окажется. Ну и забракуют. Когда я на постоялом дворе у извозчиков в матках жила, так тоже вот к этой самой заговорщице хозяйского сына возили. И возили-то его к ней пьяного, такого пьяного, что даже нечистые ему и змеи всякие казались, а вот помогло же. Жребий он вынул, но все доктора нашли, что будто бы у него поясница не на месте. Ну, и не попал в солдаты. А поясница у него как есть поясница, самая настоящая. Надо так полагать, что заговорщица этим самым докторам глаза отвела.
– Ну, узнай, где эта самая заговорщица живет, – согласилась мать.
– Всенепременно узнаю. Отчего не попытаться свозить? Попытка – не пытка, спрос – не беда. Ведь и всего ей три рубля да по фунту кофию с цикорием про-жертвовать. А то есть монах один, где-то при какой-то часовне живет. Так этот бумажки с писаными молитвами есть дает и тоже очень пользительно от солдатчины помогает. Я вот у рыбаков на садке жила, так там один паренек глотал эти записки перед жребием.
– Ну и что же, помогло? – спросила мать.
– И в жребий не помогло, и у докторов не помогло, так что даже совсем уже взяли его в солдаты, и прослужил он с неделю, а потом вдруг нашли какую-то препону и выпустили. В бумагах, говорят, какая-то перепутанность явилась.
– Узнай и про монаха.
– Сходить на садок, так живо узнаю. Помню я этого монаха, приходил он к нам. Такой весь волосатый, что даже и под глазами, и на лбу, и из ушей у него волосы растут.
В это время в комнату вошел молодой человек в серой пиджачной паре, сел в отдалении на стул и начал затягиваться папироской.
– Что ж ты, дурашка, с матерью-то не поздоровкаешься? – начала мать. – Пришел из лавки и сидишь как чужой. Мать о тебе целые дни горюет, а ты…
– Некогда мне с матерями здороваться, коли у меня меланхолия чувств, – отвечал молодой человек. – Родить в купеческом звании сына сумели, а купить ему рекрутскую квитанцию не могли, ну так теперь и здоровайтесь сами с собой.
– Да нешто это я, дурашка? Отец тогда трех тысяч пожалел.
– Теребили бы настоящим манером папеньку, так, небось, не пожалел бы он.
– Ну, подойди ко мне, поцелуй меня.
– Нет, уж я теперь взаместо родительницы только с бутылкой коньяку целуюсь.
– И не стыдно это тебе? Другой бы перед жребием молебны служил, а он…
– Потрудитесь послать за бутылкой коньяку к чаю взамен оных наставлений.
– Пей хоть с красным вином, дурашка. Коньяк-то ведь крепок очень…
