***
– Почему не спишь? – сонным голосом спрашивает соседка.
Ее внук уже сладко сопит, а Нафиску до отбоя еще два раза вырвало и она снова отключилась. Доктор предупредил, она может проспать вот так двое— трое суток. Обещали прокапать на третий день. Мы с соседкой закрыли окна жалюзями, чтобы детям не мешал свет фонарей. В палате темно, а сна ни в одном глазу. Ворочалась, под нос бубнила. Вот теперь лежу на спине с широко раскрытыми глазами. На сегодня все слезы выплаканы. Я совершенно сухая и пустая внутри.
– Думаю, – вздыхаю тихо.
– Не стоит он того, – фыркает Куляш— апай.
Я рассказала ей о нашем столкновении в приемном отделении и разговоре с мужем. Не знаю почему, но я не могла в тот момент копить это все в себе. Была бы рядом сестра, или подруги Ксюша и Айгерим, я бы призналась им. Знаю, они были бы категоричны, матерились, предложили бы побить его вместе с любовницей. Особенно Ирада. Она вообще без тормозов. Но соседка моя – женщина мудрая, спокойная. Это сразу видно.
– Ой, лежу и думаю, что твоя ситуация – прямо как в моих любимых фильмах на “России— 1”. Дочка все время смеется. Говорит: “Мам, ну что за чушь смотришь”. А там, все, как в жизни: тоже мужья предают, жены страдают, любовницы строят козни.
– Она мне пока ничего не строила. Только спала с моим мужем.
– Это считай уже строила, – усмехается Куляш— апай. – Ой, Сабинка, послушала тебя, и себя вспомнила. Только я постарше была и две дочки у меня тогда в школе учились. И вот приходит ко мне любовница мужа и заявляет: “Мы с вашим мужем уже давно за вашей спиной”.
– Правда? – поворачиваюсь на бок. Кровать неудобная, узкая, скрипучая. Но что поделать.
– Да. Просила, чтобы я от него отстала вместе с детьми. Наглая такая. Думала, дом его и она выгонит, – посмеивается она. – А нет, дом мы построили на участке моих родителей. Они правда уже умерли к тому моменту. Так что не было на нем ничего. Я его выгнала, а ей пожелала объедками не подавиться. А время такое было – конец девяностых. Я в ателье работала, но денег ни черта не хватало. А потом мне клиентка как бы между прочим сказала, что ее знакомые – очень богатые люди – ищут домработницу. Как зарплату назвала, так я и побежала к ним на собеседование. А они такие состоятельные казахи, мужчина нефтяник, жена в банке работала. Дом огромный, дети – ровесники моих девочек. Ну я там у них и работала много лет. Убирала, готовила, гостей встречала. Шесть дней в неделю с утра и до семи— восьми. А они меня не обижали, платили хорошо, премии на праздники давали, на Новый год дочкам подарки дарили. Мне главное что было? Девчонок поднять, образование им дать, чтобы будущее у них было. Я им тогда сказала: “Я – дура, что высшее образование не получила. Не будьте такими же дурами, как я”. Я— то думала, что всю жизнь буду “за мужем”.
– И как? Выучили? – поразительно, но ее история отвлекла меня от собственных проблем и мыслей.
– Конечно. Все сделала, что хотела. Выучила, замуж выдала. На пенсию ушла.
– А муж бывший?
– А что муж? Муж объелся груш, – хмыкнула Куляш— апай. – Подросли когда дочки, обратно стал проситься, выгнала его любовница. Прошла любовь, завяли помидоры. Дочки так на него обижены были. Он же и про них забыл, не общался. Короче, не приняла я его. А недавно узнала, что умер.
– Ужас.
– Жизнь. Я тебе к чему говорю? Сейчас тебе кажется, что измена – это конец света. И может, думаешь, что некуда тебе идти и ты без мужа никто и не справишься, потому что все всегда решал он. Но нравится мне как у русских говорят, что женщина коня на скаку остановит, в горящую избу войдет. Вот все мы такие. Тихие, послушные, услужливые. Но если разозлить – ууууух, глотку за детей выгрызем, отряхнемся и дальше пойдем Женщину только очень сильно разозлить надо, чтобы она ожила. Поэтому не убивайся так. Конец – это тоже начало.
Может, она права? Я думала, моя жизнь всегда будет такой – рядом с Таиром, дочкой или детьми, свекрами. Я не знала другой, не жила самостоятельно, из родительского дома сразу переехала в дом мужа. Страшно что— то менять. Но если нет другого выхода?
Глава 13. Купол разбился
Таир
Из больницы возвращаюсь домой в девятом часу. После разговора с Сабиной еще долго ходил— бродил под их окнами, издалека смотрел, как вещи вытаскивает, как на зайца смотрит. А внутри все горело от злости на самого себя. Я все сделал не так, как должен был, смалодушничал и снова испугался.
Посадив Элю с Аланом в такси я сразу же вернулся в больницу. Сестра смотрела на меня волком и не разговаривала. Рядом стоял мой зять Ибрагим, который сказал, что раз уж я пришел, то они поедут за вещами девочек. Разговор с ним вышел натянутым. Надира смотрела на меня с неприкрытой злостью. И я знаю, что она все расскажет.
Сабина не брала телефон. Сколько бы я не звонил, все время слышал долгие гудки. Через коллег, которые недавно работали с городской администрацией, вышел на человека из Департамента здравоохранения, который пообещал, что свяжется с главврачом и попросит держать мою Нафису “на контроле”. Потом удалось поговорить с дежурным доктором.
А когда добрался, наконец, до ее окон чуть с ума не сошел. Взгляд Сабины, ее голос, мимика, движения – все изменилось. Вся ее мягкость и кротость улетучилась. Она взирала с ненавистью и неприязнью, хотя только сегодня утром я видел в ее глазах совсем другое. Впервые за четыре года я узнал другую ее сторону. Темную. На светлую я теперь права не имею.
После нашего катастрофически ужасного разговора, написал ей сообщение:
“Я устрою вас в платном отделении. Оно в другом корпусе, я узнавал”.
Она долго не отвечала, хотя галочки внизу окрасились в синий. Потом все— таки отправила:
“Я тебе уже сказала: не надо ничего. Не пиши и не звони мне”.
Отправляю следом:
“Пришли хотя бы фотографию Нафисы”.
“Зачем тебе?”
“Я переживаю”.
“За сына переживай”.
“Сабина, пожалуйста. Я хочу на нее посмотреть”.
Через несколько минут приходит снимок дочери. Она лежит на больничной койке в своей розовой пижаме и прижимает зайца, которого я привез ей из командировки. Она бледная такая, худенькая, мелкая. Даже при тусклом свете видны круги под глазами. Маленькая. Я очень виноват перед тобой. Я очень тебя люблю.
Убираю телефон на панель автомобиля, стискиваю зубы и давлю на газ, когда загорается красный. Еду домой, зная, что меня там ждет. Вот и пришел этот день.
Заезжаю в ворота, ставлю машину под навес. Заметил на улице автомобиль зятя. Значит, сестры тоже остались. Через минуту он появляется на крыльце. Спускается. Смотрит отстраненно, хмуро. Подает руку, а я спрашиваю:
– Уже уезжаешь?
– Дети с Мансуром. Надо помочь ему, – коротко отвечает, имея ввиду мужа младшей сестры Фирузы. – А тебя уже ждут, – бросает взгляд на дом, где горит свет в гостиной. – Ворота сам закрою.
Попрощавшись с ним, поднимаюсь по ступеням, открываю дверь, попадаю в тамбур. Из комнаты слышу приглушенные голоса сестер, а вот родительские – нет. Вхожу в гостиную и мгновенно приковываю к себе взгляды. Папа сидит во главе стола, мама – по правую руку от него, Фируза – напротив. Старшая сестра стоит у окна.
– Пришел, – вздыхает Надира, скрестив руки.
– Подойди, – приказывает отец. Он сидит, насупившись, прожигает меня насквозь своими красными глазами. Мельком смотрю на мать. Она прикрыла лицо руками. Пересекаю комнату, а папа резко встает из-за стола, идет на меня и бьет по лицу ладонью. Звонкая пощечина разрезает гробовую тишину.
– Дада! – сокрушаются сестры.
– Масимжан! – выкрикивает мама, подлетая к нам. – Не надо!
– Как..ты…посмел? Как ты мог так поступить с женой и дочкой?
Отец никогда в жизни не поднимал на меня руку. Даже когда папы друзей давали им подзатыльники, мой просто убивал взглядом. В наших семьях мы не перечим взрослым, а слово родителей – закон.
– Надира сказала, твоему сыну на стороне год! Ты всех водил за нос, унижал Сабину все это время! Как мы теперь ей в глаза смотреть будем? Ей, ее дяде и тете. Сабина же нам как дочь!
– Виноват я. Мне и отвечать, – говорю твердо. – Вы здесь при чем?
– При чем? Это я, – отец бьет себя по груди, – я воспитал тебя. Я воспитал предателя, труса, обманщика. Как у тебя совести хватило изменять жене? Это такой позор! Вторая семья! Ребёнок!
– Я узнал о нем только, когда она родила. Он лежал в реанимации и она попросила помочь, – объясняю в надежде, что в нем проснуться хоть какие— то чувства к внуку. Но кого я обманываю?
– Так может это не твой ребенок, – внезапно восклицает мама, – Может, она его тебе специально подсунула. Ты ДНК тест делал?
– Апа, это его сын, – вмешалась Надира. – Я видела его. Он – копия Таира в детстве.
– О, Аллах! – всхлипнула мама. – Откуда она вообще взялась! Ты же день и ночь на работе.
Родные ждут ответа, буравят взглядами, а потом Фируза округляет глаза и шепчет:
– Вы работали вместе? Ты изменял Сабине с коллегой?
Пересохшее горло сковывает спазм, огромный ком блуждает туда— сюда, а младшая сестра не останавливается:
– Я права, ака? (уйг. – ака – обращение к старшему брату, или уважительное обращение к мужчине старше вас)
– Гаденыш, – шипит старшая сестра. – Ты хоть понимаешь, что натворил? Ты понимаешь, что поставил всех под удар? Сабину, Нафису, родителей. Да даже нас с Фирузой? Мы тоже жены и снохи! Ты думаешь “жут” (уйг.– община по национальному признаку)* не будет об этом судачить? Не перемоет всем нам кости? И как все будут смотреть на нас, ведь папа – “жигит— беши” (староста в общине).
– Вас только это волнует? – с вызовом смотрю на сестер.
– А тебя, что волнует? М, Таир? Почему мы всей семьей не могли дозвониться до тебя, когда твою дочь рвало? Страшно рвало! Почему Ибрагим нес ее на руках до скорой, когда это должен был делать ты – ее родной отец? Где ты был? С ней? Со своей токалкой и сыном?
– Эля – не токалка!
– О, мы теперь знаем, как ее зовут, – презрительно фыркнула Надира.
– Надира, может, она его приворожила? Почитала что— то над ним, – сквозь слезы причитает мать. – Он же хороший мальчик. Таир! Что с тобой? Ты же всегда был серьезным, умным. Постоянно все взвешивал, ни во что не ввязывался. Я не узнаю тебя, балам (уйг.– сынок)!
– Чушь! – рычит отец. – Никто над ним не “читал”. По глазам вижу, что он сам. – он испытующе глядит на меня из— под седых бровей. – Что у тебя с ней? Интрижка? Думаешь, начал хорошо зарабатывать, появились деньги и все можно?! Что ты молчишь! Отвечай! – повышает голос до предела.
– Дада, давление, – предупреждает Фируза.
– Плевать мне на давление. Я хочу, чтобы он нам ответил. Что у тебя с ней?!
– Я люблю ее, – выкрикиваю, понимая, что нарушаю сейчас все правила. – Люблю. И сын – мой. И я от них не откажусь. Я уже сам устал всем врать. Сегодня мы с Сабиной должны были поговорить. Я хотел попросить развод.
Отец взрывается, материться по-русски, выкрикивая слова, от которых стены трясутся и окна дрожат. Мать и младшая сестра плачут, старшая качает головой.
– Тогда вон из этого дома! Вон! Видеть тебя не хочу! – кричит папа. Впервые в жизни на меня кричит. – Ноги твоей здесь не будет, пока не вернешь нам Сабину и Нафису. Иди, собирай вещи и уходи!
Выбегаю из комнаты, в спину летят проклятия. Это конец всего. Купол, под которым я жил два года, разбился.
СПРАВКА: Где бы ни проживали уйгуры, они создают местную общину жут, которую также называют «махалля». В каждой общине выбирают главу – своеобразного старосту. Он является главным организатором всех мероприятий в общине, включая ритуальные: свадьбы, обрезание, поминки и так далее. Глава именуется «жигит-беши» – главой джигитов. Им становится самый авторитетный человек с ораторскими и организаторскими способностями.
В Казахстане эта неоплачиваемая общественная должность имеет определенную иерархическую структуру: жигит-беши выбирают Совет жигит- беши, который входит в Республиканский этнокультурный центр уйгуров Казахстана.
Глава 14. Уже другая в комнате
Сабина
– Мартышка моя, ну посиди ты хоть немного, я заплету тебе косички, – прошу дочку, держа в руках густую черную прядь. – Скоро за нами приедет твоя чон— апа (старшая тетя)
– Апака! Меня там ждет Андрюша поиграть. Я же его потом не увижу, – тревожится Нафиса.
– Андрюша подождет. Мы не уедем, пока ты с ним не попрощаешься.
Общительная Нафиса нашла здесь друзей, с которыми проводила время в игровой. Благо, в отделении она хорошая, большая и теплая, даже развивашки есть. Дочке стало лучше на третий день пребывания в клинике. До этого она все время спала и я уже начала беспокоится об этом, но врач уверил, что так организм восстанавливается. После капельницы с витаминами она ожила и даже нормально поела. Я же вздохнула с облегчением.
Таир приходил в больницу и стоял под окнами два дня подряд. Хотел увидеть дочь, но тогда она даже не вставала с кровати. Мы больше не говорили о его измене, хотя я понимаю, что этот момент настанет, ведь нам нужно обсудить, что делать дальше. Болезнь Нафисы и последующие события на многое открыли мне глаза. Было время спокойно подумать, проанализировать, вспомнить. И результаты этого самокопания неутешительные.
Насколько я знаю, сейчас Таир в командировке. А может, и нет. Может, он со своей второй семьей уехал отдыхать, а всем сказал про рабочую поездку. Я уже не верю мужу. Хотя до сих пор люблю. И от этого еще больнее понимать, что он с другой женщиной. Она красивее меня, я же видела, не слепая. Длинные волосы цвета молочного шоколада блестели, на лице легкий макияж, помада. Она даже в больнице выглядела хорошо, стильно. Не то, что я. Бледная моль с черными волосами, в джинсах и тунике, прикрывающей пятую точку. Потому что при свекрах нельзя дефилировать в облегающем.
Ночью, пока все спали я выходила в коридор и бродила туда— сюда, как лунатик. Я думала, думала, думала. И представляла Таира с любовницей. Как он целует ее, как ласкает, как смотрит затуманенными страстью глазами. Вспомнила, как он подошел к ней в приемном отделении и взглянул пусть мельком, но с любовью и обожанием. А потом я пыталась вспомнить, было ли у нас нечто похожее хотя бы в начале наших отношений? И я не смогла.
В течение недели нас навещала сестра, которой мне пришлось все рассказать. Как я и ожидала, реакция Ирады была громкой и своеобразной. Она сказала, что как чувствовала, что не надо брать у Таира деньги. Поговорить ей с ним очень хочется, но я удерживаю ее, потому что она все— таки намного младше моего мужа, а язык у нее такой острый, что я боюсь. Именно с ней мы разработали план моего ухода. В голове все кажется ладным, а вот на деле..
Свекор, свекровь и золовки тоже приезжали, когда Нафисе полегчало и я смогла поднести ее к окну. Апа плакала, дада виновато и печально смотрел на нас, хоть улыбался и махал рукой. Я знаю, что мой поступок разобьет их сердца, но по— другому не могу.
Маленького Ерлана выписали два дня назад, а его бабушка Куляш–апай оставила мне свой номер и сказала звонить, если захочется поговорить. На самом деле мне послал ее Всевышний, потому что все эти дни она говорила со мной и успокаивала, когда хотелось сорваться. Расставаться с ней было грустно, но я бы хотела общаться дальше. Тем более подруг у меня немного, только две.
В субботу в одиннадцать утра из больницы нас забирает Надира. Я навсегда буду благодарна и ей, и Фирузе за все. Я действительно любила их семью по— настоящему. В большом доме нас встречают свекры. Нафиса, уже забывшая о своем недуге, летит в их объятиях и звонко смеется. Меня же они целуют по очереди и лишь теперь я чувствую, как им тяжело сейчас. А я сделаю еще тяжелее.
Не была здесь неделю, а как будто целую вечность. И вроде стены те же, и обои, и ковры в комнатах. Но теперь я чувствую себя не хозяйкой, а самозванкой, занимающей чужое место.
Как только Нафиса уходит на дневной сон, я спускаюсь вниз и иду на кухню, откуда доносятся голоса родителей и золовки.
– Кызым, проходи. Посиди с нами, – зовет свекровь.
– Апа…дада…хэдэ, – прохожу к столу и хватаюсь за спинку стула. – Я хотела вам сказать. Только зла не держите, – набрала в легкие побольше воздуха. – Мы с Нафисой уезжаем.
– Как? – переполошилась свекровь, всплеснув руками. – Куда вы поедите? Вы же только вернулись из больницы!
– К Ираде, в родительскую квартиру. В понедельник я подам на развод.
Дада уронил голову, золовка прикрыла глаза и тяжело вздохнула, а апа заплакала.
