Перейти к содержанию

Детки в клетке — книга №1 серии «Возраст ответственности»

Автор:

5,0 120+ оценок читателей Рунета
Категория
Триллеры
Год издания
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
0+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Следователь Чернова расследует убийство 17-летнего парня и его девушки. За благополучным фасадом жизни успешного юноши, окруженного любовью и заботой близких, скрывается немало тайн и разгадка жестокого преступления. Три семьи, три подростка, оказавшихся перед сложнейшим выбором. Двоим он уже стоил жизни, справится ли последний? В центре событий триллера – способы вовлечения несовершеннолетних в преступную группу через интернет-пространство и сетевые игры, доксинг и шантаж, манипуляции.

Читать «Детки в клетке» — Евгения Кретова онлайн

Страница 2 из 11

Она замолчала, вслушиваясь в голос по другую сторону динамика. Ветер уносил обрывки фраз, приходилось вслушиваться в тихий и неторопливый голос.

– Что значит, сама виновата? – девушка взвизгнула от гнева. – Это вы мне сказали!.. Но я…

Она снова замолчала. Забыв о ветре, она смотрела за линию горизонта, за железнодорожное полотно и голые, сиротливые деревья, будто надеясь найти за ними выход из своей беды. Холодные порывы все так же били ее по лицу, но, кажется, она перестала их замечать. Губы ее дрожали, в уголках глаз появились слезы, ассиметричная челка развевалась на ветру.

– Как вы… – бросила она, едва не срываясь на крик. Горло перехватывало от обиды и страха: что теперь делать, девушка не знала. Она сделала страшное – крик того человека, хруст его костей и скрежет металла будут вечно ей сниться в кошмарах. А этот человек говорит, что она сама виновата. – Как вы смеете такое говорить?! А впрочем знаете что… Я сейчас пойду в полицию и все расскажу им. Все… Да, меня посадят, но вас – на дольше. И что-то мне подсказывает, найдутся за вами и другие грехи.

Девушка еще говорила, когда поняла, что говорит в пустоту – динамик молчал. С недоумением взглянув на мобильный, даже для убедительности активировала экран: все работало. Но собеседник не перезванивал.

– Чертова погодка, – она поежилась, собираясь перезвонить.

Но телефон взмыл вверх, выскользнул из рук. Девушка, проследив за ним взглядом, резко обернулась, но рассмотреть того, кто забрал аппарат, не успела: толчок в грудь – и небо опрокинулось на нее, распахнувшись невиданной голубизной. Ветер, на который она только минуту назад ругалась, подхватил ее, пытаясь замедлить падение. Но даже его сегодняшней мощи и злости не хватило, чтобы продлить жизнь девушки – та рухнула на железнодорожные пути.

Мужчина посмотрел на ее распластанную фигуру в розовой куртке, на заляпанные грязью джинсы-скинни и сбившуюся на затылок вязаную шапку: ярко-серые глаза девушки, были распахнуты, и в них все еще отражалось небо. Мгновение – и образ потускнеет. Он не любил этот момент, не любил смотреть, как из человека уходить жизнь и он превращается в «тело». Эту девочку он не собирался убивать, если бы дело не вышло из-под контроля. А оно вышло.

Он убрал мобильник убитой в карман, предварительно выключив его, набрал на своем номер и проговорил в трубку:

– Все чисто… Да, у меня…

Развернувшись, он побрел в сторону трамвайной остановки. Погода, в самом деле, была мерзкая, а машина, как назло, сегодня не завелась. Его собеседник нервничал, все задавал вопросы, отчаянно избегая задать прямой, тот, который его на самом деле и волновал – жива ли девчонка. Мужчина криво усмехнулся.

– Буду через час у тебя… Ну, потому что через час. На своих двоих еду. Не, такси не возьму, сам подумай. – Он откашлялся в кулак. – Ну вот и я о том. Так что лучше покатаюсь с пролетариатом.

Глава 6

Танька посапывала на своей кровати – болезненно, сипло дышала. Сестра снова болела. Видимо, температура опять поднималась.

Алиса посмотрела на сестру, улыбнулась и тут же нахмурилась, прогоняя подступившее желание подойти и поправить одеяло – хватит с Таньки и того, что за ней родители ухаживают, как за младенчиком.

Вообще младшая сестра относилась к тому редкому роду людей, которых все любили. Рыжая, с россыпью веснушек на носу, она напоминала котенка – такая же умилительная. Ко всему прочему, Танька росла тактильным ребенком. Она обожала обниматься, целоваться. Когда шла по улице, стремилась схватиться за руку. Когда смотрела кино в кинотеатре, то и дело дотрагивалась горячей ладошкой, пихала в бок. Когда она говорила, то непременно смотрела в глаза. И еще у нее был заразительный смех.

Алиса росла ее полной противоположностью. Шатенка со строгим каре, темно-серые глаза и вечно хмурый вид. Неумение общаться и говорить по душам, вспыльчивость усугублялись с каждым годом приближения страшного периода пубертата. И сейчас расцвели буйным цветом. Алиса осветлила волосы, окрасила раздражающе-малиновые пряди и отрастила длинную челку, чтобы было удобнее прятать под ней глаза, натягивала безразмерные черные худи и джинсы со множеством карманов. Учителя в школе замучились делать ей замечания, требуя надевать в школу хотя бы светлую рубашку. Алиса делала вид, что не слышит, упорно настаивая на своем, иногда не понимая даже зачем скандалит. Просто в определенный момент, вот как сегодня в ссоре из-за сгущенки, к горлу подступало что-то едкое, горькое и выплескивалось наружу обидными словами, хлопаньем дверей и скандалами.

В день, когда распределялись дочерние недостатки и достоинства, ей второго определенно не доложили. Ей бы хоть десятую долю Танькиного обаяния.

Алиса вздохнула.

После молчаливого примирения с родителями, дома стало немного легче дышать. В груди распустился набухший узел. Девочка забралась в угол своей кровати, включила ночник и прикрыла глаза, прислушиваясь к голосам родителей, доносившимся из кухни. Мама говорила негромко, было не разобрать. Отец… кажется, он был чем-то огорчен.

«Ну, ясное дело, чем», – Алиса мысленно закатила глаза, догадавшись, что разговор о ней, о непутевой старшей дочери.

В комнату заглянула мама, покосившись на спящую Таньку, прошептала:

– Алис, папин блокнот с черновиками не видела?

Алиса приоткрыла глаза, качнула головой. Сердце судорожно забилось, щеки покрылись пятнами, хорошо, что в комнате – глухой полумрак. Мама исчезла за дверью, на этот раз неплотно ее притворив.

Переведя дыхание, девочка протянула руку и нащупала под покрывалом небольшой прямоугольник. Покосилась на сестру, прислушалась к ее тревожному дыханию. Пальцы стали ледяными, подрагивали от напряжения.

Делать или нет? «Если не сделаю, вдруг исполнят обещание? Вдруг будет хуже?» – мысли метались и путались.

Она достала из кармана сотовый, погладила его экран, стирая влажные отпечатки пальцев. Собственно, а что такого? Ничего криминального ей делать не придется. Подумаешь…

Алиса закусила губу. Склонив голову к плечу, прислушалась к голосам родителей – на этот раз они говорили из папиного кабинета, спорили. На паркет в коридоре легла узкая полоска света, в ней бились напряженные тени.

– На работе не мог оставить?

– Надя, ну глупости не говори, не оставлял, конечно. Я им сегодня пользовался!

Голос у отца, хоть он и сдерживался из-за спящей Таньки, был тревожный и злой.

– Я все равно не очень понимаю, что за срочность, если там черновики, – мама говорила растерянно и немного обиженно, видимо, отец успел задеть ее своим раздражением.

– Потому что это рабочие черновики! – Отец особенно выделил это слово «рабочие», а потому фраза прозвучала агрессивно.

Мама старалась сохранить спокойствие:

– Тогда давай вспоминать, где ты его доставал, куда потом мог положить. Пошагово…

Алиса вытащила из-под покрывала плоский прямоугольник. Это была простая тетрадь формата А5, с глянцевым рисунком в стиле матрицы на черном фоне и с листами, исписанными мелким отцовским почерком. Никто, кроме Алисы, не мог его прочитать – наверное потому, что из-под ее собственной руки выходили точно такие же мелкие, угловатые и будто бы колючие буквы. Алиса скользнула взглядом по ровным строчкам. Латинские буквы – заглавные и простые, цифры, длинные коды и набросанные на скорую руку графики. Одни были перечеркнуты, другие обведены в круг, а некоторые – выделены в квадрат. Система обозначения, которую девочка не понимала, но она тянулась через все записи, от первой страницы до последней.

Включив мобильный, Алиса сделала еще несколько снимков, открыла в галерее, чтобы проверить, насколько четко получилось, и убрала телефон в тумбочку. Соскользнула с кровати и осторожно направилась к двери.

– В кухню я с ней точно не заходил, – горячился отец.

– Господи, я вообще не понимаю, если это такие важные записи, зачем ты ими разбрасываешься…

– Я не разбрасываюсь. Просто в нашем доме нормально работать невозможно!

– Ой, не начинай, – мама устало отмахнулась.

Алиса выскользнула в коридор, не слышно прошла мимо отцовского кабинета, благо дверь была все еще прикрыты, а спор между родителями разгорался.

– Я не начинаю! – отрезал отец. – У нас вечно какие-то закидоны Алискины, ты когда займешься ее воспитанием?

– Я?!

Проходящая мимо девочка закатила глаза, покачала головой: конечно, все споры у родителей сводились к ней, неразумной, неблагодарной дочери, которая вообще странно, как могла появиться в таком благополучном семействе, как семейство Осиповых!

Алиса прошла по коридору. На мгновение замерла на пороге кухни. Подумав, прошла еще дальше и, зайдя в спальню родителей, подошла к кровати. Оглядевшись, бросила блокнот на пол и чуть задвинула ногой под край свесившегося до пола покрывала, присела на кровать, измяв ее таким образом, будто кто-то на ней посидел и встал, не оправив. Убедившись, что все манипуляции выглядят вполне правдоподобно, незаметно вышла в коридор, прошла в кухню, погремела посудой. Налив стакан воды, сделала пару глотков и оставила стакан на столешнице как доказательство своего присутствия. И только после этого вернулась в собственную комнату.

Сердце колотилось как сошедшее с ума, булькало в гортани, вызывая рвотные позывы. Алиса легла на спину, сложила руки на животе и сделала несколько глубоких вздохов и выдохов, успокаивая клокочущую в венах кровь.

Через несколько минут родители вышли из кабинета и направились один в кухню, другой в спальню. Алиса притаилась. Распахнула глаза и уставилась в потолок.

– Я же просила – вспомнить, куда ты по квартире с ним ходил! – воскликнула мама. – На, паникер, забирай свой блокнот…

Отец растерянно молчал, потом нахмурился:

– Как он здесь оказался? Я не помню, чтобы заходил с ним в спальню.

– Знаешь, Андрюш, когда Танюшка болеет, я тоже иной раз не помню, кто я, где я… Видимо в запарке зашел в спальню, блокнот положил рядом, тот соскользнул и на пол упал… Все, дело закрыто! – Мама звонко чмокнула отца в щеку. – Пошли пить чай.

Их голоса удалились, зашумел чайник. Алиса выдохнула с облегчением и перевернулась на бок, к стене. Тяжелые мысли снова копошились в голове, тревога противно скреблась в груди: правильно ли она делает? Что если получится только хуже?

«Да куда уж хуже? – успокаивала саму себя. – Я, наоборот, ее защищаю».

Скрипнула дверь в детскую – неожиданно, Алиса едва не подскочила, повернулась.

На пороге стояла мама с телефоном в руках, смотрела с недоумением:

– Алис, – прошептала, на этот раз не взглянув на спящую Таньку, – а в чем дело? Почему меня к директору в школу вызывают?

Алиса, расслабившаяся было, успокоенная успехом и поглощенная собственными мыслями, открыла рот, но слов, чтобы ответить на материнский вопрос, не нашлось. Она медленно села на кровати.

«Черт».

Мама подошла ближе, осторожно – чтобы не шуметь – придвинула стул и заглянула в глаза.

– Что ты натворила?

– Почему сразу натворила? – Алиса непокорно тряхнула головой, блеснула глазами.

Мама устало провела рукой по лицу, покосилась на младшую дочь.

– Потому что просто так к директору школы не вызывают. Я поэтому спрашиваю, что именно ты сделала.

Алиса насупилась. Опустив голову, какое-то время сидела молча, проигрывая в голове всякие варианты ответа и сожалея, что за Танькиной болезнью, отцовским блокнотом, не продумала, что говорить родителям на случай, если позвонят или напишут из школы. И вот сейчас, краснея и бледнея, оказалась вынуждена судорожно придумывать версию случившегося.

– Я жду, Алис.

Ничего не придумав, девочка сказала:

– Меня обвиняют в краже.

Глава 7

Старший следователь по особо важным делам Следственного комитета по городу Краснодару подполковник юстиции Александра Чернова, подавив вздох и схватившись за ветку кустарника, перешагнула канаву и оказалась на чуть вытянутой поляне. Справа, под полусгнившим пнем, лицом в траву лежал мужчина. Серые джинсы, судя по всему, изрядно потрепанные, но дорогой марки, черная куртка-ветровка с флисовой подкладкой. Правого ботинка нет, через поляну тянется жирный след волочения.

– Приветствую, Александра Максимовна, так и знал, что тебе дело передадут, – старший оперативной группы, подполковник полиции Михаил Наумов, шагнул к ней, вовремя подхватил под локоть, потому что Александра, отвлекшись на тело, поскользнулась на пожухлой траве и едва не упала. Впрочем, Михаил помог так незаметно и естественно, что даже сама Чернова была не уверена, падала она или нет.

Посмотрела на Михаила удрученно:

– С чего бы это?

Михаил был почти одного с ней роста, приземистый, темноволосый и крепкий, с непокорным казачьим чубом-чуприной и таким же упрямым характером. Форменная куртка как обычно расстегнута, несмотря на промозглую погоду, трепавший короткие, чуть вьющиеся волосы мужчины. На ее вопрос, вздернул голову, криво усмехнулся:

– Ну кто у нас тут звезда телеэкранов? Не я же…

– Миш, хватит уже, – Александра отозвалась с укоризной: Михаил вторую неделю подшучивал над ней из-за интервью, данного федеральному новостному каналу после раскрытия Черновой громкого убийства семьи в Славянске-на-Кубани. Черновой за раскрытие дела дали внеочередное звание – подполковника юстиции. – По делу лучше расскажи.

– Ну, по делу, так по делу, – Наумов кивнул на криминалистов, работавших у тела: – Труп почти свежий, в пределах суток, молодой парень, лет восемнадцать-двадцать на вид, документов при себе не имеет. Местный участковый его не опознал, говорит, не с его земли…

Чернова нашла участкового – молодого, засидевшегося в старших лейтенантах, парня. Хороший, въедливый и внимательный – она помнила его по паре дел, хотя участок у него не из легких – вон и парки, и старые «хрущевки», и частный сектор с весьма разношерстным контингентом.

– Поквартирный обход все равно сделай, – перевела взгляд на Наумова. – Может, в гости к кому приходил или приезжал, может, кто опознает. Кто его обнаружил, кстати?

Наумов кивнул. Ветер, подхватив полы его куртки, бесцеремонно распахнул их, настырно пробираясь к ребрам полицейского. Тот поежился, спрятал руки в карманах, но куртку принципиально не запахнул.

– Парней отправил, уже работают. А обнаружили тело собачники, – Наумов указал на поникших дам в невзрачных дождевиках, рядом с которыми поскуливали и нетерпеливо перебирали мокрыми лапами рыжий сеттер и шоколадный лабрадор. – Они тут на поляне гуляют…

– Лужи не великоваты, чтобы на поляне гулять? – Александра паокосилась на черную и густо-грязную воду в канаве, через которую только что перебиралась и едва не упала.

Михаил согласился:

– Так это с этой стороны лужи, со стороны шоссе. А они из ЖК «Сказка» гуляли, там дорожки, все чинно-важно-прилично-благородно.

– А сюда чего забрались, если там дорожки?

Миша посмотрел на нее быстро и сердито:

– Вот и спроси у них… Палки, вон, покидать, или самим в кустики сбегать. Я не следак, я опер. Мое дело – обеспечить сохранность вещественных доказательств на месте преступления, организовать работу следственной группы до приезда следователя! И свидетелей собрать в кучку, чтоб не разбежались.

Александра усмехнулась, дотронулась до его плеча:

– Ладно, не кипятись, чего ты орешь?.. – Чернова с грустью изучала труп. – Почему все эти прелести мне достаются, а, Миш?

Оперативник хмыкнул и улыбнулся – они дружили давным-давно, еще с университета. На пятом курсе, на преддипломной практике, Наумов ушел в полицию, а Чернова – в следственный комитет, и вот, который год работали вместе. Так что Михаилу Наумову Александра могла простить многое.

– Везучая ты, Александра Максимовна, потому что, – отозвался он, спрятав ухмылку. – И звание, опять же, надо отрабатывать… – Он поймал на себе осуждающий взгляд Черновой, стряхнул мелкие капли с рукава и направился к женщинам, державшим на поводке собак. – Ладно, пойду с собачницами пошепчусь.

Наумов направился к собачницам, Александра осторожно, перешагивая через скользкие лужи, подошла к убитому, у которого работали криминалисты и местные следователи. Труп лежал на животе, лицом вниз и неловко подвернув под себя руки. Левый ботинок оказался снят и валялся неподалеку, желтый носок с утятами напитался грязью и потемнел. Пожилой криминалист, Эрнест Иванович Лаар, услышав шаги за своей спиной, оглянулся и кивнул Черновой.

– Что, Александра Максимовна, в кабинете вам не сидится? Местные ребята, вон, уже работу начали. Или вам отписали дело?

Лаару было за пятьдесят, давно мог бы выйти на пенсию, прикупить домик в станицах, да разводить йоркширских терьеров. Но без работы он вспоминал, что у него диабет, гипертония и язва желудка, а поэтому даже в отпуск не ходил столько, сколько помнила его Чернова. Говорил он медленно, обстоятельно, тщательно взвешивая каждое слово и чутко не ступая на поле домыслов. Эрнест Лаар был легендой. Рядом с ним Чернова снова чувствовала себя практиканткой, боявшейся прикоснуться к трупу. «Вам» было адресовано скорее всему управлению, чем лично Черновой – Александру Лаар называл неизменно на «ты».

– Пока не отписали, но угрожают отписать… – Она поморщилась. – Эрнест Иванович, ска́жете что по трупу?

Криминалист обернулся, посмотрел на следователя задумчиво.

– Причина смерти, предварительно, удар по голове тупым предметом… и последующее удушение – на шее две отчетливые триангуляционные борозды, судя по характеру, цвету и четкости, полученные после наступления смерти… Умер он не здесь, его принесли, очевидно, во-он в том пакете, – его мясистый палец указал на валявшийся у ног убитого большой полиэтиленовый мешок, в котором выбрасывают мусор, – пока он не зацепился за корягу и не разорвался. Тогда тело и бросили, где пришлось…

Он кивнул коллегам и следователю, фиксировавшему данные обследования трупа в протоколе:

– Давайте, перевернем, чтобы следователь сама увидела…

Трое мужчин бережно перевернули труп на спину. Перепачканное грязью лицо отекло, на шее отчетливо выступали бледные и очень четкие, будто нарисованные светлым маркером борозды. Чернова уставилась на убитого, цокнула языком: