Елена прошла на кухню, она не проверила, выполнит ли гость ее требование. Изображать радушие она тоже не собиралась, уселась за стол и все, демонстрируя: это максимум дружелюбия, на который сегодня может рассчитывать Матвей.
– Расскажите о своем сыне, – попросил профайлер. В том, что на такую просьбу она не ответит отказом, и сомневаться не приходилось. – Вы родили его достаточно поздно по меркам того времени.
– В сорок лет, – кивнула Елена. – Давайте без лишней вежливости: это и сегодня считается поздними родами, особенно первыми. Но если вы ожидаете душещипательную историю о том, как я боролась, не могла, а потом свершилось чудо, то зря. Я родила этого ребенка ровно тогда, когда захотела.
Матвей слезных откровений от нее как раз не ожидал – он ожидал немощи, потому что это предполагалось по всем отчетам о ней. Но Елена казалась вполне бодрой, речь лилась громко и четко… любопытно.
Рассказ, впрочем, тоже имел значение, он заполнял пробелы в сухих рапортах, составленных не самыми любознательными людьми.
Елена Мальцева всегда вела активную жизнь. Она получила отличное образование, работала, занималась спортом и путешествовала. Ей было интересно построить серьезную карьеру, и она достигла этого вопреки всему. Ее жизненный девиз был прост: делать то, что хочется.
Поэтому и ребенка она завела, когда ей захотелось. Несмотря на все байки, которыми ее запугивали, Елена забеременела сразу же, легко выносила сына и без проблем родила. При этом про его отца она не сказала ни слова, она не боялась, она просто делала акцент на том, что этот человек не имел для нее никакого значения. Именно поэтому Григорию досталась ее фамилия.
Многие матери, фанатично увлеченные собственными детьми, особенно сыновьями, невольно «душат» их, придавливают своей любовью, ограничивают контакты с внешним миром. Но судя по тому, каким вырос Григорий, Елена его не сдерживала, она давала ему ту самую свободу, которую так высоко ценила сама. Поводок преданности все равно сформировался естественным путем: для сына она была всей семьей, ему некого оказалось любить, кроме нее.
По крайней мере, пока он не женился. Это событие Елена тоже восприняла на удивление спокойно. Она видела, что невестка ей не соперница, и без каких-либо терзаний позволила сыну эту «игрушку». Однако геройствовать и объявлять, что со всеми трудностями жизни она теперь будет справляться сама, Елена тоже не собиралась. Она не скрывала от молодой пары то, что больна и нуждается в уходе. Впрочем, им несложно было уживаться в одной квартире. Может, если бы появились дети, Ольга отнеслась бы к такому соседству иначе… Но до детей так и не дошло.
– Почему он выехал той ночью? – спросил Матвей. – Насколько мне удалось узнать, было поздно, темно, накануне шел дождь. Григорий – опытный байкер, он должен был здраво оценивать риски.
– Он и оценивал. Он просто не позволял такому себя остановить. Он считал: если один раз поддаться слабости, всё, можно уже не ездить… Удача любит шальных! Это долгое время было правдой, ему везло… А потом везение закончилось.
Тут Матвей мог бы добавить, что удача изменяет только один раз, но не стал, сейчас это было бы похоже на глумление.
– Когда все случилось… Я сразу поняла: если Гриша выживет, у него останусь только я, – продолжила Елена. – Оля… Она искренне не понимала. Она же совсем молоденькая девочка еще! Ей казалось: любовь преодолеет все, главное, чтобы он выжил, и все наладится! Но я знала, что она уйдет…
– Вы злились на нее?
– Разумеется, я злилась! Но я осознавала, почему не может быть иначе. Знаете, есть то, что понимаешь разумом – и сердцем. Разумом я понимала, почему она должна уйти, почему это вопрос самосохранения, а не предательства. Но сердцем я ее ненавидела, потому что мне казалось: если она останется, обязательно случится чудо и Гриша придет в себя! Какая уже разница? Я ее отпустила.
– Почему вы не приняли ее предложение? О помещении Григория в частную клинику.
– Вы видели эти клиники? – возмутилась Елена. – Это же гадюшник! Там люди днями лежат без движения, прикованные к постели, а под ними прогнивают грязные матрасы. Не важно, в каком состоянии мой мальчик, я всегда смогу защитить его от такого!
– Вы могли лично проинспектировать клинику, в которую Ольга хотела его поместить. Уверяю вас, она крайне далека от гнетущих образов дурдома девятнадцатого века.
– Знаю я эту показуху… Дома престарелых тоже милыми и уютными выставляют – а как на самом деле? Нет, я еще вполне могу позаботиться о нем!
– Когда он был здоров, вы сами нуждались в заботе.
– Тогда у него и потребности были другие! А сейчас… Мне повезло, что Гриша очень хороший и покорный. Я могла кормить его, следить за ним, что-то он делал сам… Но того, что случилось, я точно не ожидала!
Она что-то недоговаривала, причем делала это на удивление умело. Будь она чуть глупее, она бы наверняка изображала бабушку на последнем издыхании, которую нужно срочно оставить в покое. Но Елена хранила свои секреты с большим мастерством. Она использовала правду и намеренно усиленные эмоции, чтобы отвлечь собеседника, переполнить его информацией и впечатлениями, а потом выкинуть вон. И у него даже не будет причин настаивать, что она отказалась от разговора!
Это было странно, а еще приближало ее к психологическому профилю того, кто поджег свадебный шатер. Только вот зачем, где выгода? Да и метод исполнения под большим вопросом. Матвей ведь сказал Таисе правду: у Елены просто не было способа это все провернуть, даже если бы она захотела. Если только она не привлекла сообщника… Эту версию нужно будет проверить.
Пока он размышлял об этом, Елена перешла к последнему акту своего маленького спектакля:
– Знаете, я неважно себя чувствую, да и мы все обсудили… Вам лучше уйти.
– Вызвать «скорую»? – предложил Матвей.
– Нет необходимости, мне просто нужно отдохнуть… Это старость – она не лечится!
– Вы ведь понимаете, что я не могу оставить вас одну в таком состоянии?
– Это уже переходит в абсурд! – нахмурилась Елена. – Мне что, в полицию обращаться?
Ответить Матвей не успел, его отвлек звонок в дверь. Он не сомневался, что Таиса присоединится к нему, но предполагал, что она начнет с домофона. Хотя миновать это препятствие не так уж сложно, в такое время жильцы постоянно ходят туда-сюда.
Поэтому Матвей направился в прихожую, оставив остолбеневшую Елену на кухне.
– Вы что, собираетесь принимать моих гостей? – бросила она ему вслед.
Профайлер не счел нужным объяснять очевидное. Он уже открыл дверь и действительно обнаружил на пороге оживленную Таису.
– Как вы тут? – полюбопытствовала она. – Уже признание состоялось?
– Какое еще признание? – оторопела выглянувшая в коридор Елена. – Женщина, вы кто?
– О, вы еще не в наручниках! Ну, это ненадолго. Хотя вы и не будете, если пойдете на сотрудничество. Но объясняться все равно придется: вы зачем пытались убить Ольгу и подставили собственного сына?
– Хватит, это уже слишком! Я звоню в полицию!
– Звоните! – поддержала Таиса. – Хотя с ними будет не так интересно… Нам-то чего бояться? Я смогу доказать, что вы к этому причастны!
Она не просто сказала это, она еще и помахала в сторону Елены сухим листом. Точнее, обрывками листа, почерневшего от непогоды, ничем не примечательного… Но произведшего на Елену куда большее впечатление, чем Матвей считал возможным.
Ну а потом произошло то, чего не ожидал никто, включая взбудораженную Таису. Немощная старушка, пару минут назад готовая испустить последний вздох, резко скинула халат, оставшись только в великолепно сидящем на ней спортивном костюме, рванулась в гостиную и уверенным движением выпрыгнула в окно.
* * *
Пьер не спешил нападать, да и остальные понимали, что могут все испортить, если жертва обнаружит их слишком рано. Женщина должна была пройти подальше, убедиться, что она в безопасности… Он не волновался. Все шло строго по плану, и про себя он вел обратный отсчет.
Когда он решил, что ждал достаточно, он по-прежнему был спокоен. Разве что пульс чуть ускорился, так это не от страха, это от возбуждения. Им не то что позволили сделать многое, заказчик настаивал на этом! И его требования Пьеру очень даже нравились. Да, его работа во Франции не была работой мечты, многовато рисков. Но порой даже она приносила неожиданные бонусы.
Пьер шагнул в коридор. Квартира, пусть и большая, была недостаточно велика, чтобы не заметить появление почти двухметрового мужчины, поэтому он ухмылялся, чтобы обреченная женщина впервые увидела его именно таким – этот образ ей предстояло унести с собой в могилу. Только вот когда Пьер увидел, кто на самом деле стоит у двери, ухмылка слетела с его лица, как пересохший прямо на ветке лист.
Это была не женщина.
Он знал их… Не по именам, даже не в лицо, просто знал, кто они такие. Об этом лучше любых слов говорили одинаковые татуировки, которые пятеро мужчин, стоящие в прихожей, даже не собирались скрывать. Они из этой арабской банды, как же ее… Пьер точно знал ее название, но сейчас не мог вспомнить – мешал ужас, сдавивший горло ледяной хваткой.
Эти пятеро не были удивлены появлением Пьера. Они точно знали, что он здесь, они были довольны, что он и остальные показались сами! И они уже сжимали в руках ножи… Значит, им тоже приказали не шуметь.
У тех, на кого работал Пьер, не было войны с бандами, но сейчас это не имело значения. Каждая из групп, оказавшихся в квартире, прибыла на задание, и недавние охотники просто превратились в добычу.
Пьер не хотел этого. Не хотел умирать – ни за какие деньги! Он брал только те задания, где жертва гарантированно была слабее и ему ничто не угрожало. И теперь он готов был отказаться от работы, даже заплатить этим людям готов, а потом придушить заказчика, если получится… Но ему не дали даже предложить такой вариант.
Они напали первыми. Конечно, пятеро против троих – понятно, у кого преимущество! Пьер видел, что на Карима, самого щуплого в их троице, бросился один из арабов, а Пьеру и Жану досталось по двое, чтоб уж наверняка…
Принять это он просто не мог. Ожидая жертву, он изучил всю квартиру, прикинул, каким путем женщина попытается удрать, как этому помешать. Теперь знания пригодились: он готовился воспользоваться путем отступления сам. Он слышал отчаянные крики своих спутников, но не собирался помогать, даже не смотрел в их сторону. Сейчас каждый сам за себя!
Он все силы бросил на побег, он стремился вперед, в комнату, к которой примыкал балкон. Высокие стеклянные двери, за ними свет, свобода, люди…
Он так и не добрался. Они не позволили ему. Пьера настигли у самых балконных дверей, потащили назад. Он попробовал освободиться, рванулся, как дикий зверь – и получил первый удар ножом в спину. Первый шаг к той самой яме, из которой он никогда уже не выберется.
Но прежде, чем его отволокли от балкона, он все-таки успел бросить последний взгляд наружу. Он хотел увидеть только солнце, небо, зелень листвы… А увидел еще и одинокую светлую фигуру на другой стороне дороги. Она, в отличие от обычных прохожих, никуда не спешила. Она стояла возле старого каштана и смотрела прямо на окна, за которыми боролся за жизнь Пьер, на стекло, по которому уже растекались первые брызги крови… и она улыбалась.
Та самая женщина с фотографии. Та, чьи крики Пьер уже успел вообразить, почему-то решив, что иначе и быть не может.
А эта стерва их всех переиграла.
Глава 3
На Гарика периодически нападали. Удовольствия он от этого точно не получал, но и настоящего ужаса давно уже не испытывал. Жизнь научила его: если не убили сразу, есть еще шанс спастись. К тому же нападение нападению рознь: порой все сводилось к тому, что его просто пытались втянуть в пьяную драку, однако бывали и случаи, когда его оглушали и бросали в багажник машины. Все это он описывал как «маленькие сложности жизни профайлера».
Нынешний случай по своей личной шкале проблем он оценивал как нечто среднее. Нападавший вооружен ножом, на Гарике плотная куртка, бить его явно будут нетвердой рукой, так что он вряд ли погибнет, а может, вообще не пострадает. Но при этом человек, стоящий рядом с ним, далеко не трезв, запах быстро распространяется даже в морозном воздухе, и нож с длинным лезвием, это не какая-нибудь игрушка из швейцарского набора «всё на одном брелке, включая швейную машинку». Есть шанс, что он ударит достаточно сильно, что заденет артерию… Глупая смерть – по-прежнему смерть, и Гарик решил не нарываться.
Да и потом, такая решительность со стороны врага, который недавно казался холодным и расчетливым, интриговала. В отражении на стекле автомобиля Гарик уже видел, что за ним явился Давид, агент ныне покойного Никиты Маршалова, собственной персоной. Не шестерку какую прислал, сам пришел! Тут сразу так много вопросов…
Как он вообще узнал? Таша не успела бы ему сообщить, ее Гарик действительно застал врасплох, и не похоже, что она рвалась общаться с продюсером, втянувшим ее в мутную историю. Но даже если бы она решила позвонить ему в припадке честности, он не приехал бы так быстро. Если он, конечно, не устроил себе уголок для слез рядом с мемориалом Никите! Скорее всего, он или камеру возле ее квартиры установил, или консьержу приплачивал, или все сразу. Тогда у него было время добраться сюда.
Но почему все-таки сам? Мог бы позвонить кому-то, нанять… То, что он сотворил с Никитой, намекает, что планировать он умеет. Это потому, что он пьян – или он выпил для храбрости, потому что понимает, в какую яму загоняет себя, нападая на Гарика лично?
До этого момента профайлер не общался с ним, ему приходилось довольствоваться предварительным портретом. Давид представлялся ему или садистом, наслаждающимся своей властью, или профессионалом, для которого смерть – лишь один из способов добиться своего.
Но теперь за спиной у Гарика стоял раскрасневшийся толстяк, сжимающий дрожащими руками нож. Давид не мог скрыть, что не хочет всем этим заниматься… Никакой он не психопат и не криминальный гений. Похоже, он из тех преступников, которые переступают черту случайно: убийство Никиты стало для него началом неконтролируемого падения.
Гарику нужно было знать наверняка, понять, с чего все началось на самом деле. Поэтому он послушно поднял вверх руки, хотя видел как минимум три способа обезвредить Давида здесь и сейчас.
– Да опусти ты! – Продюсер легонько стукнул по его руке. – Люди пялиться начнут!
– Если ты меня зарежешь, они даже ахнут на средней громкости, – доверительно сообщил Гарик.
– Ты издеваешься надо мной? Я тебя порежу сейчас!
– Я об этом и говорю…
– Шагай давай!
Они могли бы взять машину Гарика, но такой вариант Давиду не понравился. Он заставил пленника перейти к его автомобилю, черной «Тойоте», припаркованной с нарушением всех возможных правил, явно впопыхах.
Гарик допускал, что ему снова предстоит отправиться в багажник, но нет, даже пьяный мозг Давида сообразил, что картина получится какая-то нетривиальная для буднего дня. Он распахнул перед Гариком дверцу водительского места.
– Давай за руль!
– Я водить не умею, – грустно сообщил Гарик.
Давид замер, явно растерянный, пытаясь понять, как же быть теперь. Потом до него все-таки дошло, что Гарик приехал один, на собственном автомобиле, а это что-то да значит, и продюсер снова выставил вперед нож:
– Не шути со мной!
– Ладно! – Гарик забрался в салон и демонстративно громко хлопнул дверцей.
Пока Давид спешил к пассажирскому месту, профайлер снова мог удрать – просто завести мотор и ехать, а мог бы запереться внутри. Но продюсер упустил и этот момент. Он нервничал все сильнее, обильно потел, то доставал телефон, то убирал: ему хотелось помощи, но он не знал, кому позвонить в такой ситуации.
И все равно он не отступал, он велел Гарику вести машину. Адрес не назвал, просто указывал направление. Он действовал спонтанно, решение принял слишком быстро, теперь пытался определить, что тут можно сделать, и понимал, что ничего.
– Надо было позволить мне уйти, – подсказал Гарик.
– Чего? – рассеянно переспросил Давид.
– Там, на парковке. Посмотреть, в какую машину я сяду, записать номер, пробить по базе. Выяснить, где я живу, и ночью перерезать горло, что-нибудь в таком готичном ключе. Неужели так сложно?
– Ты совсем идиот? – поразился продюсер, от удивления чуть не выпустивший нож.
– Говоришь как моя мать, – вздохнул Гарик. – Слушай, раз я все равно умру, может, расскажешь мне, что произошло?
– Да не умрешь ты, если будешь делать все как я скажу!
– Ага, конечно. Тебе выгодно, чтобы я верил в это и не рыпался там, где тебя сразу схватят. Для убийства требуется более уединенное место.
– Сказал же, что не буду убивать!
– А лицо зачем засветил? Я в суд пойти могу.
– Никуда ты не пойдешь! Почему ты вообще нарываешься?
– Да так, осенняя хандра на декабрь перекинулась.
На самом деле у Гарика была куда более прозаичная причина провоцировать своего похитителя. Он прекрасно понимал: пока он за рулем, Давид его не тронет. Поэтому он пользовался моментом, чтобы окончательно вывести продюсера из душевного равновесия, заставить совершить глупость и воспользоваться этим.
Так что Давид должен был укрепиться в понимании: Гарика обязательно нужно убить, договориться с ним не получится.
Нехитрый план сработал довольно быстро: Давид скомандовал ему перестроиться из крайней правой в крайнюю левую так резко, что водитель соседнего «БМВ» чуть рулем не подавился от такой наглости. Гарик неплохо знал этот район и без труда просчитал, что они направляются в промышленную зону. Тихую. Безлюдную. Такую, как надо.
На предсказуемость планов Давида указывало еще и то, что продюсера трясло все больше. Он уже держался за нож обеими руками, чтобы хоть как-то скрыть нервную дрожь. Потел он так, что, казалось, скоро и куртка намокнет, а дыхание участилось без причины. Ему бы успокоиться, а то в обморок хлопнется до того, как совершит преступное деяние… Кого тут убивать везут, в конце концов?
Гарик до последнего беспокоился, что Давид не справится, все-таки позовет на помощь кого-нибудь более адекватного, и тогда ситуация станет совсем уж неприятной. Но нет, продюсера уже захлестнула решимость покончить со всем своими руками. Он все-таки велел остановить машину в какой-то подворотне и выйти.
Гарик послушно покинул автомобиль и замер с поднятыми руками. Давид приблизился к нему на дрожащих ногах и зачем-то нацепил нервную улыбку, больше похожую на лицевой спазм.
– Я все-таки решил объяснить тебе, что случилось, – объявил он, явно надеясь заболтать жертву, как показывают в кино, чтобы сопротивления не было до последнего.
Профайлер не стал намекать, что истину возле мусорных баков не открывают. Он, уже приучивший Давида к своему смирению, на сей раз напал первым. Даже если бы они оба были трезвы, Гарик все равно двигался бы быстрее, а у соперника, который и стоит-то нетвердо, шансов не было вообще.
Давид, похоже, не успел до конца осознать, что произошло. Вот у него было оружие – а вот нет, и он обиженно смотрит на свою руку. Он даже собирался возмутиться, да не получилось: удар рукоятью ножа в висок этому не способствует. Продюсер грузным кулем рухнул на асфальт, и Гарик тут же проверил пульс, осмотрел место удара. Он знал, что Давид отключится, боялся скорее причинить слишком серьезный вред. Но, вроде, обошлось: пульс стабильный, дыхание даже выровнялось немного, ссадины нет, хотя синяк продюсер в качестве сувенира получит, может, даже легкое сотрясение… Ничего, будет потом сокамерникам рассказывать, как целый отряд спецназовцев почти победил!
Однако, чтобы он оказался в камере и задержался там, Гарику предстояло постараться, ничего еще не закончилось.
