Выходит, мужу уже доложили, что я делала в ЗАГС-е. Его номер я заблокировала, так он решил действовать через детей. Был бы в городе, уже утащил бы назад в дом.
– Марем, ты знаешь… Ты знала про Лейлу? – спрашиваю жалобным шёпотом, надеясь услышать «нет».
– Конечно, знала! Она моя подруга! Лейла классная! Мам, ну правда, будь проще. Папа тебя не бросает! Он тебя обожает! Что вам с Лейлой делить? Вы разные. Его любви хватит на обеих. Мы сможем теперь проводить вместе время! Общаться как сёстры! Это здорово!
Меня тошнит. Прямо там, в родительской гостиной выворачивает наизнанку от слов ещё одной предательницей. Как сёстры? Дочь предлагает мне дружить с любовницей отца? Не через неё ли Накар познакомился с Лейлой?
– Он изменил нам, – шепчу я, чувствуя себя совершенно раздавленной. – Предал нашу семью.
– Не драматизируй! – отрезает она. – Все мужчины такие. Ты портишь нам жизнь своими принципами. Вернись, извинись перед папой и перед Лейлой. Не позорь нас!
Она сбрасывает вызов. Сижу опустив голову со смартфоном в руке. Я только что разговаривала не с моей дочерью. С чужим, жестоким человеком, который целиком и полностью на стороне отца. Потому что отец – это сила, власть, деньги. А я – всего лишь обиженная жена, «живущая по дурацким принципам».
Пишу сообщение старшему сыну. Коротко объясняю, что происходит. Он читает. Долго набирает ответ. Приходит сухое, назидательное сообщение: «Мама, наша вера дозволяет мужчине иметь до четырёх жён, если он может их содержать. Отец следует канонам. Ты поступаешь неправильно, поддаваясь эмоциям. Ты вводишь семью в грех и смуту. Одумайся». Я пишу Сталику, младшему. Он отвечает через час: «Ма, у меня сессия. Разбирайтесь сами как-нибудь».
Плечи опускаются. Я совершенно раздавленная. Вот и всё. Всё моё материнство. Вся моя любовь для них ничего не значит, если решаюсь сказать «нет» отцу. Бессонные ночи, переживания, уроки, приготовленная еда, выстиранная и выглаженная одежда. Ничего не значат. Всё это упирается в стену полного равнодушия или откровенного предательства. Как будто это он их рожал, вынашивал, кормил грудью. Как будто только его кровь течёт в их жилах. Я для них – приложение к отцу. Удобное, тихое, а теперь вдруг взбунтовавшееся.
Я поднимаюсь с кресла. Ноги ватные.
– Куда ты? – хмурится отец.
– Я поеду.
– Домой? К мужу? – в голосе матери проскальзывает надежда.
Боюсь говорить правду. Отвечаю уклончиво.
– Не знаю. Просто поеду.
Я выхожу из их дома. Родители не пытаются меня остановить. Не обнимают, не плачут вместе со мной. Они сидят в уютном коконе стыда, условностей, и ждут, что я одумаюсь, переступлю через себя. Ради их спокойствия. Ради его репутации. Ради того, чтобы на них головы не легло пятно позора. Больно настолько, что не могу дышать. Иду, шатаясь, сфокусировав взгляд на одной точке. Иначе упаду и останусь лежать никому не нужной у дома тех, кто меня родил.
Сажусь в машину, закрываюсь. Мозг укутывает тишина. И в этой тишине раздаётся едва слышный, протяжный звон – это рвётся последняя ниточка, связывающая меня с прежней жизнью. С семьёй. С мужем. С детьми. Я больше не мать. Не дочь. Не жена.
Я одна. Совершенно одна на всём белом свете. И позор, о котором они все так кричат… Он не мой. Их позор – в молчании, в лицемерии, в предательстве. А моя единственная вина в том, что жила, оградившись от мира. Ничего кроме семьи не видела и не слышала. Потеряла себя. Я слишком долго была послушной женой и терпела.
Завожу машину. Чтоб выжить, не потеряв окончательно остатки гордости, я должна уехать. Подальше от дворца с призраками моих иллюзий. Пока сама не превратилась в один из них.
Глава 2
Аминэт
Я еду, пару минут ничего не соображая. Куда – не знаю. Куда глаза глядят. Лишь бы подальше от того ада, который был моим домом. Руки на руле дрожат, и я сжимаю его ещё крепче, до боли в костяшках. В голове – каша. Обрывки фраз отца, голос дочери, каменное лицо мужа… Нет, не мужа. Накара. Он больше не мой муж. Он – опасный, лживый мужчина, четыре года водивший меня за нос.
Дорога уводит из центра города на окраины. Сворачиваю куда-то наугад, и вдруг знакомый до тошноты адрес всплывает в памяти. Я слышала, как Марем вызывала не один раз такси именно сюда, говорила этот адрес по телефону, хихикала, собираясь в гости «к подруге». Сердце сжимается в ледяной комок. Я знаю, куда я еду. Не могу не поехать. Я должна увидеть, где Накар поселил новую игрушку. Должна окончательно убить в себе всё, что продолжает надеяться, цепляться, верить.
И вот я на тихой, ухоженной улице с новыми, богатыми домами. Я вижу тот самый дом. Современный, в три этажа, с панорамными окнами в пол, с колоннами и огромным участком. Не дворец. Замок – обнесённый высоким кирпичным забором. Он больше, гораздо вычурней и ещё наглее, чем мой. Наш… Его.
Тот дом Накар построил для меня – законной, уважаемой жены. А для юной наложницы – сомневаюсь, что их зарегистрировали в ЗАГС-е – он соорудил нечто совершенно фантастическое. Чтобы произвести впечатление. Чтобы заткнуть её рот золотом и мрамором. Чтобы молодая дурочка визжала от восторга. И забывала, что старый муж чуть не каждый день спит с другой. Такой же красавицей. Матерью других его детей. Постаревшей копией счастья.
Останавливаю машину напротив кованых ворот. Смотрю и не могу оторваться. Во мне клокочет что-то тёмное, уродливое, ядовитое. Ревность? Нет. Это не ревность, а дикое, всепоглощающее чувство несправедливости.
Я отдала ему лучшие годы. Была верной женой, образцовой хозяйкой, инкубатором для его детей. Мыла ноги его родителям! Никогда, ни разу не посмотрела на другого мужчину. Я заслужила его уважение. А он…
Он построил дворец для девчонки, которая и школу-то толком не закончила. Потому что она моложе. Потому что у неё упругое тело и нет своего мнения. Потому что он – олимпийский чемпион, и во всём должен быть лучше других. В бизнесе, в статусе, в количестве жён. И чтобы дома были самые крутые.
Вспоминаю, как мы начинали. Мне восемнадцать. Я почти не понимала, что происходит. Он – взрослый, тридцатидвухлетний мужчина, уже состоявшийся, знаменитый спортсмен. Он казался мне богом. Могучим, непоколебимым. Я боялась его. Боялась не угодить, не так посмотреть, не то сказать. Родители сияли от счастья – их дочь сделала блестящую партию. А я слушалась. Как меня учили.
Помню нашу первую брачную ночь. Я плакала от страха и боли. Он был груб, нетерпелив. Воспринимал меня как законную собственность. И с тех пор так и продолжалось. Я стала любимой вещью. Красивой, ухоженной, выставленной напоказ куклой. С моей стороны любви не было. Никогда. Была привычка. Привязанность рабыни к щедрому хозяину. Я научилась уважать Накара за силу, за умение обеспечивать семью. Даже гордилась им. Но никогда восторженно не бежала к двери, заслышав его шаги. Сердце не трепетало от его прикосновений. Это была сделка. Моя молодость, моя покорность – в обмен на его деньги и статус. Я думала, что так живут все. Что это и есть норма.
Единственный раз, когда возразила, был разговор о четвёртом ребёнке. Дети уже подросли. Появилось немного свободного времени. Я почувствовала вкус пусть крошечной, но свободы. Стала читать книги, смотреть фильмы, что не одобряла его семья. И когда муж заговорил о желании иметь шестерых детей, я впервые сказала «нет». Тихо, почти шёпотом, глядя в пол. Он тогда опешил. Смотрел на меня, как на сумасшедшую. Потом рассмеялся и спросил: «Шутишь?» Но я не шутила. Я упёрлась. Это был мой первый бунт. Трещина. Накар неделю со мной не разговаривал. Но отступил. Я чувствовала себя победительницей.
А он, оказывается, нашёл себе другую, более послушную женщину. Лейла родит столько детей, сколько он захочет…
Слёзы застилают глаза. Горячие, обжигающие, горькие. Они текут по щекам, капают на одежду. Я не сдерживаюсь. Разрешаю себе эту слабость. Здесь, в машине, я рыдаю с подвыванием, в голос. Выплёвываю обиду и боль, сидя напротив помпезного символа предательства мужа и моего унижения.
Точка невозврата поставлена.
Я включаю первую передачу и трогаюсь с места. Больше не могу здесь оставаться. Еду, почти не видя дороги, повинуясь инстинкту. Естественному инстинкту бегства человека от хищника.
Вдруг вспоминаю Светлану, мою одноклассницу. Её звонкий смех, лёгкость принятия жизни. Она вышла замуж за школьного друга, простого трудолюбивого парня. Они живут недалеко от нашего города, в станице. Подруга из прошлой жизни писала мне в соцсетях, приглашала в гости. Я всегда отмахивалась – дела, дети, муж… А сейчас у меня нет ничего. Только швейная машинка на заднем сиденье.
Я набираю её номер. Руки трясутся.
– Алло? – слышится жизнерадостный, немножко хрипловатый голос.
– Свет… это я, Аминэт, – мой голос срывается.
– Амиш? Что случилось? Ты плачешь?
– Я… – с трудом говорю сквозь всхлипывания: – Я могу к тебе приехать? Ненадолго. Мне некуда больше…
Она прерывает моё невнятное бормотание:
– Господи, конечно! Приезжай, немедленно! Я сброшу адрес. Что бы ни случилось, не плачь! Всё нормально, девочка моя, приезжай. Всё будет хорошо.
Её слова «девочка» и «всё будет хорошо» заставляют меня рыдать ещё сильнее. Потому что это сказала не родная мать, не дочь, а почти чужая женщина. В голосе говорившей со мной, было тепло и участие, которого я не услышала от самых близких людей.
Еду по навигатору. За город. Поля, лес, потом аккуратные домики небольшой станицы. Я ищу её дом. Не дворец. Не замок. Простой, но ухоженный дом с зелёной крышей и палисадником. Как в тех фильмах, что я тайком смотрела, мечтая о другой жизни.
Останавливаюсь у деревянной калитки. Ноги ватные. Я убита, унижена, растоптана. Я – позор для всей своей семьи. Жена, которой предпочли юную дурочку.
Калитка распахивается. Появляется улыбающаяся Светлана. В трикотажном платье, калошах на голую ногу. С сединой в волосах, без косметики на лице. Она открывает дверь машины. Внимательно вглядывается в заплаканную физиономию одноклассницы. В серых глазах нет осуждения, нет любопытства, в них неподдельное сочувствие.
– Иди ко мне, – говорит она тихо, распахивая руки. – Иди сюда, обниму.
И я делаю шаг. Шаг из прошлого в неизвестное будущее. Шаг навстречу людям, которые не отвернулись от меня в самый страшный день. И этот шаг даётся мне тяжелее, чем двадцать три года жизни с Накаром.
Глава 3
Аминэт
Я просыпаюсь от странной тишины. Не от гула большого города за окном, не от привычного когда-то щебета домочадцев, требующих завтрака. Не от гулких шагов Накара по мраморному полу. Тишина здесь иная. Глубокая, бархатная, нарушаемая лишь пением птиц за окном и размеренным тиканьем часов в соседней комнате. Я лежу на узкой, но удобной кровати в маленькой комнатке под самой крышей. «Времянка», – сказала Светлана. Для меня это – дом спасения.
Первые дни я живу словно тень. Призрак, занесённый в станицу случайным ветром. Стараюсь быть незаметной, тихой, прозрачной. Встаю раньше всех, чтобы помочь по хозяйству: расставляю по местам посуду, вымытую с вечера, протираю пыль, подметаю пол. Движения выверены, отточенные годами работы по дому. Я знаю, как сделать любое жилище идеально чистым. Это – моя единственная суперсила. Ублажать. Обслуживать. Быть полезной.
Без образования я смогу работать разве что уборщицей или горничной в отеле.
Светлана и её муж, Сергей, не одёргивают меня. Принимают помощь с лёгкой, едва уловимой грустью в глазах. Не хотят унизить отказом. Видят мою боль, смятение, всепоглощающий стыд, что сидит в душе, как заноза. Стыд брошенной жены, опозорившейся дочери. Стыд матери, от которой отвернулись собственные дети.
Друзья не лезут с расспросами. Я почти не разговариваю. Отвечаю коротко, односложно. Мне нужно смириться с произошедшим. Сижу за столом с ароматными пирогами Светы. Комок в горле не позволяет проглотить и куска. Всё внутри сжалось в один большой, болезненный узел. По ночам почти не сплю. Лежу и смотрю в потолок, прокручиваю в голове один и тот же фильм. Фотографии. Улыбку той девочки. Каменное лицо отца. Предательские слова дочери. И этот дом-замок, памятник моему унижению. Я чувствую себя обманутой, использованной и выброшенной, как старый, отслуживший своё хлам.
На третий день в доме появляется дочка Светланы, Лена, с крошечным свёртком на руках. Внучка. Машенька. Ей всего месяц. Лена приехала погостить на недельку.
Смотрю на маленькое личико девочки, крошечные пальчики, и внутри всё сжимается от щемящей, знакомой боли. Нахлынули воспоминания о моих детях. Когда-то они были такими же маленькими, беззащитными. Вспомнила о любви, переполнявшей меня тогда. О наивной вере, что мы – семья навсегда.
Я помогаю Лене, как умею. Пеленаю малышку, кипячу бутылочки, гуляю с ними в саду. Мои руки помнят простые движения. Материнство – единственное, что не вызывает у меня чувства стыда или неловкости. Это – моё. Делаю пометку в голове. Няня в детсаде. Вот где ещё я могу пригодиться.
На третий день Лена жалуется:
– Бортики в детской кроватке совсем старые, выцветшие, ещё мои, а новых в нашем магазине нет. Хочется, чтоб у дочки всё было самое лучшее, самое красивое. Эстетика важна для правильного воспитания.
И вдруг я это говорю. Слова вырываются сами, тихо, но уверенно:
– Я могу сшить.
Лена и Светлана смотрят на меня с удивлением.
– Правда? – глаза Лены загораются.
Я киваю. Да. Я могу. Шитьё – то немногое, что было по-настоящему моим в прошлой жизни. Тайная отдушина. То, что я делала не для статуса, не для мужа, а для себя. Мне нравилось создавать красоту руками.
Светлана, не говоря ни слова, приносит мне коробку с тканями. Обрезки, лоскуты, остатки от заказов в ателье. Я роюсь в них. Пальцы, привыкшие к шёлку и бархату, с удовольствием погружаются в недорогой ситец и бязь. Выбираю ткани с миленькими рисунками – цветочки, зверюшки. Нахожу ленточки, кружева, тесьму. Для наполнителя распотрошили старую синтепоновую подушку.
Приношу свою верную «Сингер», устанавливаю на кухонном столе. И начинается магия. Та магия, что спасала меня в часы уныния. Крою, смётываю, заправляю нитку в машинку. Знакомый, убаюкивающий гул мотора действует на меня лучше любого успокоительного. Весь внешний мир – боль, предательство, стыд – отступает. Остаюсь только я, ткань и рождающаяся под пальцами красота.
Я шью бортики. Не просто прямые полосы ткани. Я выкраиваю их в форме зверушек – мишка, зайка, лисичка. Пришиваю им глазки-бусинки, носики из пуговиц. Украшаю бантиками и рюшечками. С помощью наполнителя делаю их выпуклыми. Вкладываю в каждую строчку всю нежность, любовь, что осталась во мне нерастраченной. Не дающую дышать боль превращаю в нечто светлое, доброе.
Несколько часов работаю, не отрываясь. Творю, не думая ни о чём. И чувствую, как понемногу, по миллиметру, ледяная глыба, что сдавила мне грудь, начинает оттаивать. Появляется лёгкость. Первая за эти кошмарные дни.
Наконец, всё готово. Я несу бортики Лене. Она смотрит на них, и на глаза наворачиваются слёзы.
– Тётя Аминэт… Это же просто сказка! – прижимает подушечки к груди. Говорит с восторгом: – Такой красоты нет ни у кого!
Тут же бежит устанавливать их в кроватку. Я стою рядом. Смотрю как сшитое моими руками изделие преображает пространство детской комнаты. Делает его уютным, волшебным.
Машенька лежит в обновлённой кроватке и улыбается в никуда беззубым ртом. Светлана обнимает меня за плечи и тихо говорит:
– Спасибо, девочка моя. Отбрось уныние, хватит съедать себя чувством вины. Нет её! Видишь? У тебя золотые руки. Они могут творить чудеса.
Губы сами собой растягиваются в улыбку. Ощущение лёгкости, нужности. Первая, крошечная искорка. Не счастья, нет. Слишком рано для счастья. Но – жизни. Понимания, что я ещё что-то могу. Что я не только брошенная жена и опозоренная мать. Что я могу создавать. Дарить радость. Быть полезной не потому, что должна, а потому, что хочу.
Я возвращаюсь в свою комнатку, и впервые за эти дни слёзы, что текут по щекам, не горькие. Они – очищающие. Это слёзы катарсиса. Я нашла свою отдушину. Свой крошечный плацдарм в рухнувшем мире. И его имя – творчество.
Глава 4
Аминэт
Накар приезжает на четвёртый день. Узнаю рокочущий звук его внедорожника, разрывающий тихую мелодию станичного утра. Сердце от страха уходит в пятки, замирает, а потом начинает биться с бешеной силой. Чувствую, как кровь отливает от лица. Становится трудно дышать.
– Он нашёл меня! – я инстинктивно отшатываюсь от окна. Испуганным ребёнком вжимаюсь в стену. Двадцать три года повиновения сминают меня в комок одним звуком его мотора.
Светлана смотрит на меня, потом на дверь. Лицо одноклассницы не бледнеет, а становится собранным, твёрдым.
– Сиди тут, – коротко бросает она мне и выходит на крыльцо, хлопая дверью.
Я слышу его шаги – тяжёлые, уверенные, властные. Так он ходит по нашему дому, обозначая своё право на любое пространство.
– Где она? – низкий, привычно командный голос, не терпящий возражений. – Аминэт! Выходи немедленно! Хватит этого цирка!
Я не двигаюсь. Ватные ноги подкашиваются. Во рту сушь. Чувствую тот же животный страх, что и в семнадцать лет. Страх не угодить. Ослушаться. Вызвать гнев.
– Вы к кому? – спокойно, даже немного лениво спрашивает Светлана.
– Не валяй дурака, Света! Ты знаешь, зачем я. Отдай мне мою жену. Она нагулялась, пора домой!
Он мог отследить машину по камерам, или вообще по моему телефону. Почему не подумала об этом раньше? Уверена, он собрал всё, что можно на семью подруги.
– Она не вещь, чтобы её «отдавать», – парирует Светлана. – Аминэт здесь гостья. И если она не хочет выходить, то не выйдет.
Слышится короткий, издевательский смешок.
– Что? Ты мне сейчас укажешь на дверь? В моём доме она делает, что я скажу, а уж здесь и подавно. Аминэт! Последний раз говорю! – его голос гремит, становясь опасным.
Я делаю шаг. Потом другой. Сила привычки, вбитая в подкорку, сильнее страха. Я выхожу на крыльцо. Накар стоит передо мной огромной горой. Властное лицо искажено презрительной гримасой гнева. Он смотрит на меня так, будто я что-то неприятное, что прилипло к его подошве.
– Ну, наконец-то. Собирай вещи. Поехали, – и поворачивается, чтобы уйти, абсолютно уверенный, что я послушно поплетусь следом.
