– Есть очень сложные дела, которые лежат давно… – после неприлично долгой паузы, сказал бывший генерал-прокурор.
Павел закипал, он хотел сдержаться, первоначально не собирался давить на сенаторов, многие из которых влиятельные люди. Это фигуры старой эпохи, которые нельзя смести со стола в одно мгновение.
Воодушевленный своим воцарением, император искренне рассчитывал, что теперь все начнут работать. Пришел природный государь, воцарилась справедливость. Он, Павел Петрович, настроен править деятельно, вести Россию в будущее. Но, столкнувшись только с работой Сената, император начал теряться, что делать.
– Александр Николаевич, я подпишу ваше прошение об отставке, всем остальным предписано находится на работе и закрыть все дела, как можно раньше. Ночуйте здесь! – выкрикнув эти слова, Павел Петрович, бурча под нос про «Авгиевы конюшни», поспешил удалиться [примерно так было и в РИ, когда сенаторы некоторые даже ночевали на работе].
Император как можно быстрее собирался провести реформу в Сенате, сделав из него только судебный орган, своего рода, Трибунал. Но как проводить реформы, если столько накопленных дел?
– Уж коли не проявит себя Алексей Борисович Куракин на новом поприще, то и не знаю, что делать, – говорил Павел Петрович, направляясь к своему выезду в сопровождении пока еще полковника Алексея Андреевича Аракчеева.
Зная характер и манеру общения императора, Аракчеев не посмел высказывать свое мнение. Он, как человек военный, был приверженцем более жестких мер по отношению к неисполнительным чиновникам. А вот, как человек, в восхождением Павла входящий в состав русской элиты, не мог и подумать насчет того, чтобы обрушиться на высшую аристократию, из которой и формировался Правительствующий Сенат.
Вообще Аракчеев был в замешательстве. Он нынче полковник. Это уже удача, но государь успел повысить в чинах до полковника еще вчера секунд-майора Антона Михайловича Рачинского, пребывающего в непосредственным подчинении Аракчеева, так же только что получившего чин полковника. Такой долгожданный дождь наград пока не обрушился на Алексея Андреевича, но именно он сопровождает государя в Сенат.
– На тебя, Алексей Андреевич уповаю. Ты наведи в Петербурге порядок. А то едешь, словно по деревне. Люди снуют, зеленые мундиры все никак по местам квартирования не расходятся. Завтра же подпишу указ о твоем назначении комендантом столицы. А еще… Ты молчишь, но в гатчинских войсках непорядок, нужно тебя генерал-майором сделать, а то полковников много, тебя в чинах иные догнали, – сказал Павел Петрович, а Аракчеев посмотрел на пасмурное небо, искренне поверив, что его мысли были услышаны Богом.
Глава 3
Глава 3
Петербург
18 декабря 1795 года. Утро.
Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро! Я прихожу к своим друзьям, едва забрезжит утро! [Заходер Б. Третья песенка Винни-Пуха]
Можно ли того человека, к которому я набился в гости, назвать моим другом? Нет, нисколько. Но по этому поводу я не переживаю. Друг, или даже недруг. Тут определяющее то, что он – русский химик, скорее всего, лучший на данный момент. И может, если только хватит решимости, и будет беспринципным, прославит и себя и Российскую империю.
Я собирался передать чуточку своих знаний по химии. Именно передать, чтобы не быть совсем уже выскочкой. Хватит мне славы пиита, как и философа, как и государственного деятеля, как и… Короче, и так всего много, чтобы влезать еще и сюда, в теорию, которая для современников может показаться спорной.
В том, что я собирался передавать русским ученым некоторые знания, кроме естественных целей двигать русскую фундаментальную науку, есть еще один смысл. Вот можно ли будет назвать Россию «варварской страной», если русские ученые окажутся на шаг впереди любых иных? Такие обвинения будут звучать, будто сказавший расписывается в собственном бессилии. Какая Россия варварская, если тут химия на голову сильнее, чем где-нибудь в иной стране? Или физика, математика. Так что идеологический и патриотический подтекст в моих действиях так же присутствует.
– Мое имя Михаил Михайлович Сперанский я секретарь генерал-прокурора князя Алексея Борисовича Куракина, – сообщил я немолодому слуге, когда пришел к дому Якова Дмитриевича Захарова.
– Да, барин ждет вас, сударь, проходите! – сказал слуга и открыл дом.
Не так, чтобы хорошо у нас живут адъюнкты в Российскую Академию наук. А еще и брат родной не из последних архитекторов.
Дом был двухэтажным, но небольшим, даже, казалось, комично небольшим. Возникал вопрос: зачем нужен был второй этаж, если и первый неказист. Ну да ладно, на жалование в рублей триста или даже четыреста нормальную недвижимость в Петербурге не приобрести, даже в этом не самом престижном районе у Куликова Поля.
– Сударь, – приветствовал меня Яков Дмитриевич. – Законы гостеприимства заставляют меня принимать вас с утра, да и имя вашего покровителя нынче на слуху у каждого образованного человека столицы. Но я решительно не понимаю, чем могу быть вам полезен.
Еще относительно молодой человек, не старше тридцати лет, Яков Дмитриевич явно несколько себя запустил. Нет, он не был толст, или, напротив, худой. Одежда – оболочка человека, часто очень многое говорящая о личности. И вот она была не самой дешевой, но неряшливой, неуместной. Может так и должен выглядеть ученый?
– Где мы можем с вами поговорить? Прошу меня извинить, но я не располагаю временем, – не стал я обращать внимание на это интеллигентное послание к черту.
Хотелось еще добавить, что добираться к нему было не так, чтобы и быстро. Живет у черта на куличках.
– Прошу! – несколько недоуменно сказал Захаров указывая направление на всего одну комнату.
А куда еще идти, если справа скудненькая столовая, а справа лишь одна комната. Впрочем, я вообще без собственного жилья, так что нечего тут разводить критиканство.
– Скажите, вы по собственной воле посетили меня, или я заинтересовал князя? – спросил хозяин дома, как только мы зашли в небольшой кабинет.
Между прочим, хозяин и чашку чая не предложил. Ах, да, чай в этом времени – это дорого.
– Я по собственной воле. Вот примите, прошу, – я протянул папку с исписанными листами.
– Что это? – спросил ученый, не спеша раскрывать папку и изучать содержимое.
– Это огромный труд великого химика Якова Дмитриевича Захарова – ученого, который прославит…
– Замолчите! Паяц. Я имею честь вызвать…
– Это вы замолчите, пока не произнесли непоправимого! – жестко сказал я, понимая, что сейчас чуть не прозвучал вызов на дуэль.
Я не боюсь дуэлей, я хочу избежать курьеза. Если кто узнает о поединке, а о нем обязательно узнают, то как объяснить обиду? Что я вообще делал у Захарова?
– Просто выслушайте и откажете, если посчитаете нужным. Тогда мне придется передать эти бумаги иностранцам, ибо в Российской империи более достойного химика нет. С иной же стороны, такие открытия, что я предлагаю, принесут не только славу и признание, но и значительные средства на ваши изыскания в области воздухоплавания, – сказал я и стал ждать.
Захаров был химиком, но еще больше он был фанатом полетов на воздушном шаре. Ученый хочет построить свой прототип такого изделия, но по всему видно, что в средствах ученый стеснен.
Захаров прожег меня взглядом, но все же приступил к изучению бумаг.
– Это… Это… Очень спорно, моль… Вы даже единицу измерения приняли. Отчего молекулы, как вы пишите, все имеют одинаковый вес? Почему не вы сами выдвинете сию теорию? – засыпал меня вопросам Захаров.
– Сударь, я не хочу быть еще и химиком. Сильно много в чем уже заявил свое имя. Кроме прочего, у меня нет время на опыты, – отвечал я.
– А как возможно прийти к таким выводам без опытов? А теория восходящих потоков, ее не составить без того, что бы не побывать в небе? – Захаров задавал вопросы, но мне казалось, что он не так чтобы сильно жаждал ответов.
Ученый, сам того еще не осознавая, начал свое исследование прямо сейчас. Ведь прежде исследователь подымает вопросы, а уже после тратит годы и здоровье, но, как правило, находит ответы на них.
– Яков Дмитриевич, берите эти бумаги, работайте над ими, прославляйте российскую науку, чтобы любые ученые стремились к нам, в Россию, за ответами. Но моего имени звучать не должно, – сказал я, ища возможности уйти.
Еще полчаса пустых разговоров и я наконец услышал слова согласия. Вот и хорошо. Теперь русский ученый, а не итальянец Авогадро откроет фундаментальный химический закон, по которому в равных объемах различных газов, взятых при одинаковых температурах и давлениях, содержится одинаковое количество молекул. Теперь и формула воды Н2О будет выведена. А впереди… много чего, та же таблица Менделеева. Но пусть Захаров справится с тем грузом, который я закинул на его спину, чтобы далее еще больше утяжелять ношу ученого.
– Да, Яков Дмитриевич, мне было бы интересно поработать с вашим братом, не могли бы вы ему передать мою просьбу о встрече? – спросил я, когда уже находился в дверном проеме.
– У вас, господин Сперанский, и по архитектуре есть прорывные идеи и прожекты? – усмехнулся Захаров.
– О, нет, слава Богу, в области архитектуры, я не силен. Но вот заказ вашему брату может сложиться, если его заинтересует. Спаси Христос, Яков Дмитриевич, вы спасли меня, приняв бумаги! Честь имею, – сказал я и решительно пошел к карете.
Мне нужен архитектор, который смог бы воплотить в жизнь те мои задумки, которые станут внедряться в будущей сети ресторанов. И, надеюсь, я такого нашел.
*…………*………..*
Петербург
18 декабря 1795 года. День.
– Ты, Милетий, сможешь такие поставки сделать? – спрашивал я у купца Пылаева.
– Воот! – протяжно, мотая головой в жесте неодобрения, говорил купец. – Еще вчера, знамо быть, был Милетием Ивановичем, а нынче воно так.
– Ты от темы не бегай! Я же не требую, чтобы ты меня высокоблагородием или даже превосходительством окликал, а мог бы. Так что отвечай! Может мне иного поставщика искать? – Пылаев быстро собрался и опять стал мучить голову жестами, в этот раз крутя ею в отрицании так, что пышная борода купца разметала в метре от себя все снежинки, медленно спускающиеся на землю.
– Сам справлюсь, Михаил Михайлович. Зачем же иного? Нужно, так иных людишек найму, с кем сговорюсь, но готов на любые поставки, – спешно говорил купец.
– Оставляй себе список, ознакомься, что мне нужно будет и сколько сперва и сколько после! Пока найди, откуда все это поставлять. Ну а после сговоримся и о цене и о количестве, – сказал я, указывая на исписанные листы бумаги.
Мне нужен был поставщик продуктов и не только. Еще необходимы чугунки, жаровни, сковороды, посуда, хотя фарфоровую придется отдельно изыскивать. Важно, чтобы при открытии уже первого ресторана, не нужно было каждый день бегать по Петербургу и выискивать тот, или иной ингредиент, а чтобы был ответственный поставщик, который привезет весь заказ и будет иметь про запас ходовые продукты.
Пылаев, конечно, тот еще типчик, но пока он не подводил: исправно платил и мне откат и снабжал дом Куракина. Ну и нужно же кому-то доверить такое важно и большое дело. Милетий ушлый малый, пусть и стремящийся к легкой поживе. Если за ним присматривать, то многие моменты со снабжением можно закрыть.
– Михаил Михайлович… – замялся купец. – Тут такое дело…
– Ну же! – потребовал я.
– Барон просил, как только вы появитесь, сказать ему об этом. Я отправил уже мальчонку. Так что, коли уйти желаете, то нынче же, а то опосля придет тать, – роняя взгляд в пол, говорил Пылаев.
– Ты, скотина, чего добиваешься? Мне искать иных поставщиков? Что? Не найду? Еще как сыщутся, – говорил я жестко, но жесткости внутри не чувствовал.
Постращать купца нужно, это сделает его сговорчивым. Чувство вины – оно такое, делает человека более покладистым, готовым предоставлять скидки. Но менять Пылаева ни на кого не стану. Он скотина, ну уже такая, своя гадина.
Через несколько дней мне предстоит марафон по разбору дел в Сенате. Приходил посыльный от императора с предписанием. Так что нужно успеть решить, как можно больше вопросов, чтобы сконцентрироваться на одном.
– Ты меня скотиной не кличь! Я по чести тебе сказал, – обиделся купец и решил пойти на обострение.
Он решил обострять, а я нет. Просто подождал еще минут десять, пока не увидел быстро шагающего в мою сторону того самого Барона, в сопровождении двоих прихлебателей.
– Пошли! Поговорить нужно! – без приветствия сказал Барон и по-хозяйски зашел в лавку Пылаева.
Я остался на месте, контролируя действия бандитов. Те не спешили «убеждать» меня насилием.
– Пошли, говорю… твое благородие! – процедил сквозь зубы Барон.
– Высокоблагородие, – поправил я и все-таки вошел в лавку.
– Вон пошли! – рыкнул на своих сопровождающих Барон.
– Что случилось? Отчего такой настрой суровый? – спокойным голосом спросил я, присаживаясь на лавку.
– Я расскажу тебе, семинарист… – тяжело дыша попытался говорить со мной грубо Барон.
Резко встал с лавки и ударил бандита в солнечное сплетение.
– Ты, мужик безродный, с потомственным дворянином говоришь, – сказал я, взяв за волосы бандита и придвинув его лицо к себе.
– Ты тоже, – задыхаясь сказал Барон.
Или не Барон?
– Вот сядь, расскажи про себя, выскажи, от чего на меня осклабился! – спокойным голосом сказал я.
Барон зло посмотрел на меня, но не стал ни звать своих головорезов, ни угрожать, или оскорблять, а лишь сел напротив.
– Это ты стрелял на Мойке. Я знаю, – сказал, пришедший в себя Барон и внимательно посмотрел на мою реакцию.
Я оставался невозмутимым. Знал бы Барон, что это точно я, так продал бы информацию уже давно. А так, может и есть какие догадки, но ничего более.
– Все? – спросил я, нарушая затянувшуюся паузу.
– Я знаю, что ты хорошо стреляешь, что знаешь штуцера, а еще, что ухваткам обучен и оттого мог убить моих людей, когда они те штуцеры продавали, – Барон устало опустил голову. – У меня осталось только пять человек, остальных порешили. Я те штуцеры сам покупал, чтобы перепродать. Вот так и вышли на меня.
– Тебя успокоит, если я скажу, что ни причём? – спросил я.
– Да уже все одно. Отстали ото всех. Но я более не смогу быть с тобой в делах. Мало людей, мало страха и возможностей, – сказал Барон и мне даже на мгновение стало его жаль.
Это, на самом деле, ужасно, когда мужчина вызывает жалость.
– Рассказывай о себе, подумаю, чем помочь! – сказал я.
На самом деле, даже не представляю, чем помочь. Скорее не так. Я не знал, чем мне может пригодиться этот человек.
Янош Михал Крыжановский был шляхтичем, который спокойно жил и не тужил, владея небольшим поместьем между Пропойском и Быховом. Но пришли русские. Как рассказывал нынешний бандит, мало что изменилось для тех, кто поспешил присягнуть императрице, у них даже не проверялись документы с подтверждением шляхетства.
Отец Яноша, Михал Анжей Крыжановский, не только отказался покорятся новой власти, но и всячески обвинял и оскорблял императрицу. Ну а когда отец собрал отряд из крестьян и еще десятка иных шляхтичей, то его схватили и повезли в Петербург. Жена, взяв десятилетнего сына, отправилась в столицу ненавистной империи, с целью или вызволить мужа, или оставаться с ним по близости.
– Мать умерла через два года тут, в Петербурге. У нас закончились все деньги, об отце никто ничего не говорил. Я не так давно, пять лет назад, узнал, что отец не доехал даже до Петербурга, он затеял драку, будучи еще в Смоленске, ну и был заколот, – рассказывал поляк.
– И ты решил остаться в столице? Для чего? – спросил я.
– Я не собирался убивать императрицу. Так случилось, что я в двенадцать лет оказался сирым и пришлось промышлять, чтобы жить. Вот и добился признания тут, у разбойничьего люда. А тут появляешься ты и у меня все рушится. Не знаю я, ты это или не ты стрелял. Знал бы, то уже убил бы. Но я за другим пришел, – Барон посмотрел на меня странным взглядом, в котором одновременно читалась и просьба и требование. – Ты привечаешь людей из имения князя Куракина, отчего не приветить и меня с людьми? Знаю я, что прибыли из Слабожанщины и ты им дома снял.
– Ты почему мне все это рассказал? – спросил я, пока не отвечая на вопросы странного бандита.
– Про себя? Так нужно было вспомнить корни. Да показать тебе, что я не подлого сословия. А как звучно, по-шляхетски звучит мое имя! – Янош Михал Крыжановский улыбнулся.
– Ну а то, что ты обо мне узнал должно показать твою полезность? – спросил я.
– Да, как и предупредить вас, ваше высокоблагородие, что умею узнавать о людях… многое, – вновь улыбка бандитская осветила темное помещение лавки Пылаева.
Умный малый. Бывают люди, которые даже от природы обладают аналитическим складом ума. Янош-Барон из таких. Может чему-то и получилось обучиться, пока мать жива была, но все же такой гибкий ум – Божий дар. Понятно, почему смог стать бандитским лидером. Ну и меня он почти просчитал. Понимает, что я такой ресурс буду иметь про запас.
Банда из пяти человек – это не банда, а объект для удара. Ну а я что? Если пару своих человек дать, того же Северина, да кому-то платить за поддержку, то и маленькая банда способна оставаться на плаву. Мне от этого есть выгода, потому, да, – помогу.
– Хорошо, все в силе. Уходи из своих остальных грязных дел, работай только по трактирам! Гибче будь! Я так понимаю, что с силой уже не очень хорошо, людей потерял, в крайнем случае, прикройся мной. Я предупрежу своих людей, что по необходимости оказали помощь. Ты уже знаешь, кто я, нужен буду – найдешь. А дальше подумаем, – сказал я.
