– Вот, Юрий Александрович, и не знаю, как поступить с двумя людьми, – обращался Павел Петрович к только позавчера назначенному статс-секретарем императора Неделинскому-Мелецкому.
– Дозволено ли мне будет узнать, государь, о ком идет речь? – спросил уже бывший директор Главного Народного училища в Москве.
– Я о Костюшко и о Салтыкове Николае Ивановиче. С поляком несправедливо обошлась моя матушка. Я уже писал Тадеушу, чтобы он присягнул мне и пошел на службу в русскую армию. Такая свежая струя в нашей закостенелой армии нужна. Но он отказался, да еще в наглой форме. Ну а Салтыкова я хотел бы наградить, но не хочу видеть близко рядом со собой, – рассказал о своих печалях император.
Неделинскому-Мелецкому было интересно, почему именно об этих людях думает император, если уже через три дня Павел Петрович наметил похороны матушки, ну и… батюшки, тело которого уже эксгумировали и проводили повторное бальзамирование, чтобы тот мог не пугать своим видом, а быть, словно только что почил. Не о похоронах ли нужно разговаривать?
Однако, Юрий Александрович, еще две недели назад считавший, что никогда не будет более принят в высшем обществе Петербурга, да и в некоторых домах Москвы, не станет перечить своему избавителю от забвения. Нынче Неделинский-Мелецкий сделает все, чтобы остаться рядом с троном.
Это же сладостное чувство, когда те, кто еще двенадцать лет назад отказали Юрию Александровичу в визитах, теперь унижаются, готовы на все, лишь бы выказать новому статс-секретарю свое почтение. Так что, нет, пусть император будет безумным, Неделинский-Мелецкий готов вместе с монархом сходить с ума.
– Скажите, Юрий Александрович, а обязательно ли мне, даруя чин генерал-фельдмаршала, назначать того человека на должность? – спросил император, но не дал ответить статс-секретарю, продолжил. – Да, так верно будет. И почет и высший чин армейский, ну и поместье присмотрю Салтыкову. Людишек и земли не бывает много. Так и сделаю!
– Это мудро, Ваше Императорское Величество, – сказал Неделинский-Мелецкий.
– А с Костюшко… Слово пусть мне свое даст, что воевать супротив державы моей не будет и путь себе в Америки уезжает! Да, так! Пусть все знают, что государь Российской империи не злоблив, но справедлив! – настроение Павла Петровича резко улучшилось, когда он нашел решение волнующих вопросов.
Ну а насчет похорон, так император не волновался. Состоятся, куда деться. Пышностей отдельных не будет. Такие представления, что были когда-то на похоронах Елизаветы Петровны, избыточны. Главное, чтобы коронация прошла успешно, да у присутствующих дам падучая не случилась от того, что мертвеца, пролежавшего в земле более тридцати трех лет, переоденут и на его голову возложат корону.
Ну а как же? Должна же справедливость восторжествовать! А еще, Павел Петрович должен убрать и малейшее инакомыслие по поводу своего права повелевать и быть монархом-самодержцем. Если отец не был коронован, а мать узурпаторша… Можно же всякие дурные мысли положить на эту основу несправедливости. Нет, все будет, как нужно, и он, Павел восстановит порядок.
Был еще небольшой, но значимый повод для того, чтобы перезахоронить Петра Федоровича, отца нынешнего императора. Екатерина намекала при дворе о том, что Павел, сын не своего отца, законного Голштейн-Романова, а Сергея Салтыкова, с которым, тогда еще только жена наследника Российского престола, Петра Федоровича, крутила роман. Конечно, все это не правда, Павел это точно знал, у него даже портрет отца есть и он сравнивал себя и Петра Федоровича. Похожи, даже очень, больше сходства, чем с самой матерью. Но для всех остальных нужно провести неприятную процедуру и показать преемственность от отца к сыну, но никак иначе, чтобы даже стереть с памяти узурпаторство матери.
– Что там у меня еще? Куракин Алексей Борисович? Может войти! А какие сведения от Александра Борисовича Куракина? Едет ли, поспешает? – спрашивал и частично сам же отвечал император.
– Да, Ваше Императорское Величество, генерал-прокурор ожидает в приемной. Александру Борисовичу отправлен нарочный, но из Саратова не так легко добраться по снегу. А вот Степан Борисович Куракин отписался, что прибудет на днях, – отвечал статс-секретарь.
– Хорошо, пусть войдет князь! – повелел Павел и сел за стол.
Через пять минут генерал-прокурор Алексей Борисович Куракин уже докладывал государю о той работе что ведется, что сделана, ну и о сроках, когда все будет готово.
– Я доволен, князь. Мне докладывали, что такое число дел нельзя и за год разрешить, но ваш подход весьма понятен и приемлем, – император усмехнулся. – А ведь на вас поступил донос, Алексей Борисович. Пишут, что тиран, ну это ладно, там, думаю иначе и не сладить ничего. Но еще пишут, что вы сами ничего не делаете, а лишь обвиняете в бездействии иных. Поставили, стало быть, своего секретаря, а он и всю работу выполняет.
Павлу понравилась реакция Куракина. Растерянность, смущение, злость, ну и осознание вины. Значит, все же есть такое, что работу выполняет секретарь.
– Ха-ха! – сдержано посмеялся император. – А вот представьте, князь, что мне придет донос, что помещик не высаживает самолично репу, потат, или сам не доит корову. Так что? Виноват в чем-либо помещик, если и репа уродилась и потат не сгнил, да и молока в хозяйстве много? Нет, помещик все правильно сделал. Ну так в чем разница в вашем случае?
– Вы мудры, Ваше Величество, – с облегчением сказал Алексей Куракин.
– У меня много Куракиных, как и Безбородко и других, главное, чтобы порядок в управлении был и толк, – говорил император с видом, словно озвучил ответ на главные вопросы всего человечества. – Впрочем, ваш… Сперанский, кажется, может далеко пойти. Он принят вами на службу?
– Да, Ваше Императорское Величество, как секретарь генерал-прокурора он нынче надворный советник, – отвечал князь.
– Стало быть, потомственный дворянин и пехотный подполковник. Презанятно. Но я даровал вам полномочия и подобное назначение не считаю за недостойную протекцию. Коли работает справно, так тому и быть. Это же он еще и пиит и проект финансовых преобразований через вас подал… Занятный у вас секретарь, Алексей Борисович, не отдавайте его кому иному, а то… – Павел Петрович рассмеялся.
Павел Петрович не сказал, но подумал, потому и рассмеялся, что не будет такого секретаря и Куракин, как чиновник ничего из себя представлять не будет. Но такое отношение отнюдь не значило, что государь преуменьшает роль Куракина. Дела делаются и всегда в том есть заслуга именно руководителя.
Дождавшись, пока государь отсмеется, нехотя, но все-таки Куракин открыл свою папку и вынул оттуда два листа.
– Что сие? – без особого интереса спросил Павел, даже с нотками укора.
Император посчитал, что Куракин решил воспользоваться ситуацией и будет сейчас просить. А Павел не терпел, когда на него нажимают, он сам решал кому и что даровать. Но, бумагу взял, готовясь ставить генерал-прокурора на место и отчитывать.
– Это вирши, вернее сказать, вирш и текста вероятного гимна. Мой музыкант и ноты подобрал. Если будет угодно Вашему Величеству ознакомится, – сказал Куракин, ловя себя на мысли, что он-то хотел бы, что император не знакомился с такими великими словами, сложенными виршем.
Вот только, Сперанский тогда издаст стихи в журнале, где публикуется, и тогда государь все равно узнает о таких виршах. Не то, что Куракин не мог обмануть своего же секретаря, но тот уже дворянин, значит человек с честью, с которым так же следует честно поступать. Тут же Сперанский и на дуэль вызвать может, а он даже в Сенат вызывает учителя фехтования и тренируется во дворе три раза на неделе. Ну а стреляет… нет, не нужны дуэли, а нужно и дальше брать от Сперанского все, что можно, ну и давать все, что… Нет не все, а так, по необходимости.
– В счастье смирение, в скорби терпение, дай на земли! [Жуковский В. Молитва русских. Полное стихотворение в приложении] – прочитал император и задумался.
– Пропитано… Россией, православием, единением царя и верноподданного народа. И гимн… Боже, Царя храни! Строк мало, но какие же они… сильные. Это же тоже его стихи? Умом Россию не понять?.. – я в восторге. – Музыкантов! Я желаю музыкантов!
На крики государя, в кабинет зашел статс-секретарь Неделинский-Мелецкий.
– Музыкантов! – потребовал государь.
Понадобилось еще минут десять для того, чтобы уговорить императора самому выйти в другое помещение, так как музыканты просто не могли поместиться в кабинете, или сделали бы это, но не складно.
Через сорок минут под сводами Зимнего дворца впервые прозвучали строки «Боже, храни царя». Что еще было важнее для Павла, так то, что не царицу, не какую еще женщину, а гимн взывает к Господу за царя. Прозвучал будущий гимн нескладно, фальшиво, но музыканты заверили, что такое произведение они освоят быстро, найдут певцов, все будет хорошо и уже скоро представят государю.
– Чего желаете вы и ваш секретарь? – спросил государь.
– Я не смею…
– Сметете! – выкрикнул Павел. – Когда я спрашиваю, смеете!
Перед Куракиным встала дилемма. Он прямо сейчас может сильно спустить на грешную землю Сперанского, ведь тот в шутку, или всерьез, но сказал о желании заполучить корабли. Но не скажется ли немилость государя, неизбежно последующая за таким желанием, на самом князе.
– Я уповаю на волю вашу, государь. А мой секретарь строптивость выказать возжелал. Кораблей просит для себя, – сказал Куракин, и на него резко накатило острое желание провалиться под землю.
– А я было начал думать о Сперанском, как о разумном человеке. Но никто не скажет, что за такие вирши государь не отплатил по-царски. Дам ему имение… Где ваши земли? – спросил государь.
– Под Орлом, на Слабожанщине…
– Вот там, на Слабожанщине и дам. Есть там еще землица с людьми. Три сотни душ и земли преизрядно и доброй. А корабли… Я так думаю, что сие или в шутку сказано, может статься и с каким умыслом. Не может ваш, князь, секретарь, что такие вирши пишет и помогает вам с работой глупцом быть. В нашем отечестве не много кораблей, державе они всяко нужны, – сказал Павел задумчиво.
Он уже что-то слышал про корабли, которые хотели приобрести в частные руки такие разговоры имели место еще при живой матушке. Вроде бы просили ее еще о разрешении на монополию в Америке, да и спрашивали про покупку кораблей. Екатерина Алексеевна тогда отказала, так как была против любых монополий. Но он, Павел не против, если на общее благо.
Глава 5
Глава 5
Петербург
27 декабря 1795 года
В 11 утра 27 декабря 1795 года, когда на улицы Петербурга уже стали выходить чуть заспанные обыватели, они узрели картину, которая заставляла одних становится на колени и читать молитвы, иные просто крестились. Кто-то даже ронял скупую слезу. Все провожали в последний путь Великую императрицу. Ну а кто еще может лежать в гробе, который расположился на черном катафалке, ну а позади его шла императорская фамилия? [здесь и далее приближенное описание событий, согласно летописи Александро-Невской лавры].
Узнай горожане, что в гробу лежит только недавно выкопанный из могилы мертвец, то действия людей должны были быть сродни тем, что они, пребывая в неведении, и делали. Может только крестились еще неистовее, да большее количество мирян плюхнулись на колени, приминая неубранный снег. А еще, неизменно иными были бы взгляды, без слез, но с ужасом.
Мерно шел снег, тяжелыми хлопьями устилая мостовые, которые немного оледенели и оттого, казалось, что процессия, следующая за гробом чуть пошатывается, несколько неуклюжа. Так можно идти или в состоянии глубокой печали, или, что и было на самом деле, дабы не упасть на скользких камнях мостовых.
Ни у кого не возникало особого желания думать. Зачем? Разве есть место рациональному в период скорби? Но случись то, что пытливый разум затребует ответов, то первым вопросом будет: а почему они идут со стороны кладбища во дворец, а не наоборот? Впрочем, кто их знает, этих венценосных особ! Они и могилы в храмах копают для своих родственников.
– Охочки! Какоже ему бедняге тяжко! – высказывалась одна пожилая женщина, глядя на человека, который плелся сразу вслед за кавалергардами.
Впереди шел Алексей Григорьевич Орлов, тот самый, что принял деятельное участие в смерти Петра Федоровича, кто написал письмо Екатерине Алексеевне, в котором говорил о нечаянном, непреднамеренном убийстве.
Павел Петрович посчитал, что так, подобным шествием, сродни Крестному, Орлов-Чесменский если и не искупит свою вину, то хотя бы покается в содеянном. Были мысли у Павла Петровича заявить во всеуслышание то, что ему рассказали только по восшествию на престол. Он хотел кричать, карать, потом миловать, после замкнулся и долго смотрел в окно, не замечая происходящего. И лишь идея заставить Алексея Орлова нести корону, которую после возложить на гроб Петра Федоровича, смогла немного затушить бурлящие эмоции и чувства русского императора.
Последний кирпич, одиноко валявшийся около места, где мог быть семейный многоэтажный дом, полный любви и взаимопонимания, и тот, как многие ранее, превратился в труху. Мать убила отца! А убил он – Алексей Орлов.
Брат бывшего, ныне покойного, фаворита Екатерины Алексеевны Григория Григорьевича Орлова, еще не настолько старый человек, чтобы было, действительно тяжело идти. Но мужчина только за сегодняшнее утро постарел лет на десять от понимания, какому унижению он сейчас предается. Он, герой Чесменского сражения, где Россия разгромила наголову превосходящий турецкий флот, он, человек, который половину жизни положил на то, чтобы в России были отличные лошади и, казалось, вечный дефицит в кавалерии оказался конечным. И сейчас все смотрят на убийцу, а не на героя. Все заслуги Алексея Орлова меркнут перед одним эпизодом пьяной драки с уже подписавшим отречение Петром Федоровичем.
Орлов шел, как и другие, стараясь не упасть на скользких камнях, не за себя боялся, а за то, что он, и так уже униженный, может уронить корону, которую нес на вытянутых руках. Напряжение, некоторые боли в ногах из-за варикозного расширения вен, страх, униженность – в итоге Алексей Григорьевич казался болезненным и вышагивающим только на морально-волевых качествах.
Невообразимое, оскверненное, началось сегодня еще до восхода солнца, когда в семь утра, тело Петра Федоровича положили в новый гроб, оббитый золотым глазетом, с императорскими гербами и с серебряными гасами. В Благовещенской церкви открыли гроб для того, чтобы все желающие могли «проститься» с императором. Да, именно так и требовал относиться к своему отцу Павел Петрович, словно тот был коронован. Хотя… церемония перезахоронения еще не закончилось, будет и коронация.
Павел подошел к гробу и первым, среди присутствующих, поцеловал в лоб своего отца. Рядом стояла супруга императора, его дети, жена наследника.
– Ну же, прощайтесь со своим дедом! – заметив смущение, потребовал Павел Петрович.
У императора застило глаза, он перешел в состояние безумия. Павел хотел рыдать, понимая, что у него отобрали жизнь, когда убили отца. Не видя матери, лишь покоряясь императрице, уже давно Павел Петрович идеализировал своего отца, находя в этом отдушину и наделяя такое явление сакральными смыслами.
– Ну же! – теряя последнее терпение, выкрикнул император.
Будущая императрица Мария Федоровна с укоризной посмотрела на своего супруга, после перевела взгляд на детей, сочувствуя им и сопереживая. Сейчас придется целовать уже не человека, а начавшее разлагаться тело, которое пытались бальзамировать вторично, но от этого труп не мог стать приятственным глазу.
Мария Федоровна подошла к гробу, еще раз умоляюще посмотрела на своего супруга, но Павел демонстративно отвернулся и лишь обидчиво чуть поворачивал голову в сторону гроба, чтобы зафиксировать взгляд на том, как лобызают останки его отца. Мария Федоровна поцеловала, резко выпрямилась, приложила платок ко рту и усилием воли сдержала рвотные позывы. Она сделала несколько шагов в сторону и спряталась за колонну. Совершив несколько глубоких вдохов и выдохов, будущая императрица вернулась к гробу и с еще большей укоризной, не отворачивая взгляда, смотрела на своего мужа.
А в это время демонстративно спокойно, даже с некоторой горечью о потере своего дела к гробу подошел Александр Павлович. Внешняя оболочка спокойствия и великолепная актерская игра позволили Александру почти не проявить своего недовольства и брезгливости. Он также поцеловал и руки своего деда Петра Федоровича и лоб, то что от них осталось.
Решительно, синхронно сделали шаг к гробу жена Александра Елизавета Алексеевна и второй сын императора Константин Павлович. Константин замялся. Он не знал, как поступить. По этикету он должен уступить даме право первой попрощаться с усопшим, пусть даже это не ее прямой родственник. Вот только в подобной ситуации такая уступка может расцениваться и как бесчестие, словно не защитил даму перед некой опасностью.
– Прошу вас, Константин Павлович, это же ваш дед, – тихонечко, словно мышка, на французском языке сказала невестка императора.
– Благодарю вас, сударыня, – вполне искренне отвечал Константин.
Константин Павлович не был брезгливым человеком. Да, и тот, кто готовится к военной карьере и грезит сражениями, бояться трупов в любом их виде не должен. Решительно и без сантиментов Константин облобызал своего предка.
– Все, родные попрощались, закрывайте гроб! – повелел Павел стоящим рядом кавалергардам.
И вот после этого и появилась процессия, направляющаяся из Александро-Невской лавры во дворец. Теперь по решению императора два гроба, почившей императрицы и убиенного тридцать три года назад отца нынешнего императора, будут находиться вместе.
По задумке Павла Петровича в закрытом гробу Петра III Федоровича условно коронуют. Корона Российской империи в соседстве со скипетром и державой будет не на императрице Екатерине Алексеевне, а водрузится на гроб не состоявшегося, отрекшегося от трона императора Петра III.
Императорская фамилия воссоединится, словно все эти тридцать три с половиной года правила не узурпаторша, а природный царь, сыном которого является нынешний император.
– Повелеваю всем две недели печаловаться по усопшим моим родителям, – громогласно провозгласил Павел Петрович и приказал капитану-гатчинцу, либо самому, либо кого-то назначить записывать, кто и какое время печаловался, плакал ли.
И в тот же день выстроилась очередь, и весь двор, а после и иные люди высшего света подходили к гробам, чаще игнорируя Екатерину, но отдавая должное Петру Федоровичу.
* * *
Белокуракино
15 января 1796 года (Интерлюдия)
Аннета Мария Мелле была весьма энергичной и любопытной девушкой. Ее любопытство простиралось на многое, но главное, на чем концентрировалась молодая, пышущая жаром, француженка, так это на мужчинах. Девушка испытывала неимоверное удовлетворение, перерастающее в страсть, когда понимала, насколько мужчины теряют самообладание, непременно поддаваясь чарам Аннеты.
Когда ювелир Мелле со своей дочерью переехал из Нанта в Петербург, Аннета Мария еще только формировалась как девушка, но уже и в то время, в тринадцать лет, юная француженка, и откуда все берется, поняла, каким оружием обладает. Уже скоро она поняла, насколько ей самой сладко и приятно разрешать мужчинам пользоваться таким оружием.
Аннета любила отца. Каспар Мелле души не чаял в своей дочери. Мать умерла от болезни живота, когда девочке было восемь лет. Врача не сразу вызвали, и было уже поздно что-либо исправить. Матери не стало, и отец словно зациклился лишь на одном, точнее, на одной – своей дочери.
С того времени дочь своего отца научилась хитрить, играть нужные роли, лгать во благо любимого родителя, сохраняя иллюзию того, что она скромная девочка. Но скромность и Аннета – это противоположности. Мужчины бывали в доме ювелира часто, порой случалось так, что в одной комнате спал отец, а в соседней его дочь работала над отсрочкой платежей по кредитам. Самое противное или удивительное, это смотря какую мораль выбирать, но Аннете такое положение дел нравилось. И, непонятно было девочке, что больше по душа: секс или адреналин, который выделял женский организм во время неуклюжих ситуаций – быть на грани обнаруженной своим отцом.
Когда ювелир со своей дочерью переехал в деревню со сложно произносимым для любого француза названием Буэлокурьякино, Аннета решила, что должна быть с месье Сперанским. Ее тянуло к этому человеку, а Аннета уже научилась чувствовать сильных и перспективных мужчин. Обидно было девушке, что ей отказали, вот она и растерялась, совершила необдуманную глупость. Девушка обрушилась на охраняющего дом Северина Цалко и принуждала того раз з разом пользовать француженку. Впрочем, казак не сильно и сопротивлялся.
Неделю Каспар Мелле сокрушался и откровенно плакал. Рухнули его ожидания. Впрочем, заказ месье Сперанский сам себе не выполнит. Потому ювелир сконцентрировался на работе, словно забыл об остальном. Они вместе с Аннетой завтракали, обедали, но неизменно в тишине, не разговаривали.
Долго маяться от безделья натура Аннеты не могла. Француженка узнала о молодых парнях и девчонках, которые бегают по снегу, валяют друг друга, стреляют из пистолей и фузей, и что-то там еще делают. Интерес к тому, что сильно выбивалось из размеренной тихой жизни деревни, настолько поглотил Аннету, что она стала искать подходы к тем людям, которые устроили эту школу подготовки сирот. Француженка загорелась идеей узнать, к чему готовят парней и девчонок.
И она нашла, как внедриться в эту компанию. Камарин Карп Милентьевич, пусть и был мужчиной немолодым, но и он стал заложником очарования Анеты. После батюшка в храме нарадоваться не мог, от того, что казак истово молился и неизменно помогал храму, замаливая свои грешки. А француженка начала тренироваться.
Вначале она бегала, потрясывая своим бюстом и формируя сладострастные сны и у парней-подростков, с которыми тренировалась, ну и у казаков, которые эти тренировки проводили. Но чем дальше, тем больше Аннета входила во вкус и ей начало нравится получать нагрузки, становится сильной. Обнаружились склонности девушки к точной стрельбе. Она входила в тройку среди воспитанников по такому показателю.
– Девка, все, сил моих нет, – как-то взмолился Карп Милентьевич. – Хлопцы слюни пускают, я на жинку смотреть не могу. Нельзя все это, нельзя. Сие от Лукавого. Живи мы во время дедов моих, так сожгли бы тебя за ведьмаство.
– Не понимать, – звонким голосом с придыханием, от которого у мужчины начинало сильнее биться сердце и не только этот орган волновался, отвечала девушка.
– Как хочешь, но я отписал письмо Михаилу Михайловичу. Пусчай забирает тебя в Петербург. Там тебе быть. Через месяц пятерых недорослей я отправлю к господину Сперанскому, и ты езжай, – сказал Карп и поспешно ушел, чтобы вновь не сорваться и не накинуться на девку.
Позже состоялся разговор с отцом. Каспар Милле не собирался оставаться в Белокуракино больше. Месье Сперанский писал, что более проблем с криминалом не будет. Мало того, с жильем также не должно возникнуть трудностей. А с теми самопишущими перьями, что уже готовы к продаже, весьма вероятно, если только русский заказчик и покровитель не обманет, ювелир сможет обеспечить и себя и дочь.
Так что через месяц отец и его взрослая дочка поедут в Петербург и кто знает, какую судьбу предложит выбрать месье Сперанский и для Каспара и для Аннеты Марии Милле.
*………......*…………*
Петербург
17 января 1796 года. Утро.
Работа в Сенате кипела. Студенты, заручившись обещанием, что пять из двух десятков прибывших на помощь из Москвы останутся служащими в Правительствующем Сенате, рвали жилы, спали по нескольку часов, но делали все быстро и качественно.
Уже стали выделяться некоторые личности, которым удавалось не только сортировать дела, или находить подходящие правовые нормы для решения тех, или иных дел, но и писали свои выводы, где предлагали решения. Мне оставалось только утверждать и отсылать на подпись генерал-прокурору Куракину. Ну а тот, подписывая, складывал пачку бумаги с вынесенными решениями для сенаторов. Сперва те пытались вникать, кому что присудили, но быстро, по мере нарастания объема в предоставленных папках с бумагами, стали подписываться под решениями не глядя.
Особенным пониманием дела, как и работоспособностью выделялся Тимковский Илья Федорович. Сперва я, почти что профессионализм, молодого человека отнес к тому, что он был на последнем курсе университета, ну и имел некоторую юридическую практику. А после, когда накопился круг лиц, и было с кем сравнивать, понял – передо мной талант.
Первым делом в голов всплыла гнилая мысль, чтобы постараться задвинуть парня подальше, дабы не мешался передо мной и не стал конкурентом. После, такие помыслы были отринуты. Хороший парень, такого можно брать в команду. Мало того, он еще и стихи пишет и прозой балуется [в РИ истории Тимковский сменил Сперанского с должности секретаря Сената, так же занимался систематизацией российского законодательства].
