Между тем, Россия конца XVIII века, именно в этот период я попал, – поле непаханое для всякого рода ухищрений. Насколько я знаю период, тут многие хитрости пока не в ходу. А я всё же о времени имею представление – хорошо учился, с интересом, огоньком, да и сознание Сперанского мне в помощь, тут можно развернуться и заработать большие деньги. Отсутствие промышленности – это не только минус, но и жирнейший плюс для коммерсантов и всякого рода дельцов.
Напрашивается сравнение с 90-ми годами предпоследнего столетия в моей прошлой жизни. Простым людям жилось тогда сложно. Рухнул СССР с его коллективизмом и простой бывший советский гражданин оказался в замешательстве. Предпринимательскую жилку никто не развивал, если только она не дарована природой, ну, или не был функционер замешан в расхищении социалистической собственности.
Но для того малого процента людей, которые всё же были готовы к риску, имели мозги и стальные яйца, начало демократической России – кладезь возможностей. Одни стремительно нищали, другие же ещё более богатели. Любой открытый ларёк, глупая, непродуманная, но реклама, и всё – уже потекли рублики в карман. Поделился с крышей и спи спокойно в строящемся дворце-коттедже.
Но об этом я ещё подумаю. Одно дело знать об эпохе по учебникам, да хоть по документам, иное – полное погружение, понимание психологии людей. А ещё всегда есть такие моменты, о которых не напишут даже в мемуарах. На чём строятся отношения людей? Какие не прописанные правила имеются в разных средах общества? Ну, и всё такое…
Кроме того, я собирался системно и очень много работать. Имею совершенно невероятные возможности стать поэтом, математиком, философом. И пусть обкрадывать Пушкина я не хочу, но Есенина… Он же родится задолго после. Не хочу обкрадывать Александра Сергеевича, но не против своровать творчество Сергея Александровича? Цинично, но лишь потому, что Есенин далёк, а Пушкин может даже и родился. А есть ещё в памяти Афанасий Фет. Да, хватает в моей голове квартирантов.
Тут не в воровстве дело, а в выживании. Не смогу я без достаточных средств существования. Деньги – зло, но и его можно направлять на благие цели. А ещё будь Сперанский, кроме прочего, важным промышленником, Александр не прогнулся бы тогда под шепотком недоброжелателей Михаила Михайловича и не сослал бы выдающегося человека, то есть меня, в Пермь, лишая Россию, может, и единственного честного чиновника.
– Сударь, не соизволите ли проследовать за мной? – сказал лощённый слуга, выверено, я бы сказал «дрессированно», зашедший в комнату.
Всё здесь… напыщенно как-то. Слуга смотрел, словно в сторону, при этом повёрнут был ко мне. Такому учиться нужно, опять же, быть выдрессированным. Любит князь фасон держать. Или здесь во всех домах аристы так живут? Сознание Сперанского не подсказало ответа, он и сам в первый раз бывал в подобном доме. А вот мне, человеку, обладающему послезнанием, кажется, что Куракин не менее, может, и более остальных стремился к подобному уровню. Позёр.
– Могу ли я испросить завтраку? – спросил я.
Вдруг накатил волчий голод. Не помню, чтобы когда-нибудь чувствовал такое непреодолимое желание поесть. Может быть, это последствие переноса, так как знал, что перед приездом к князю Куракину очень плотно ужинал в гостях у митрополита. Не могла прошедшая ночь спровоцировать такой голод.
– Его Светлость распорядился оказывать Вам всяческое внимание. Вам принести завтрак в Вашу комнату? – спросил слуга.
Альтернатив тому, чтобы есть в выделенной мне комнате, предоставлено не было. Видимо, слуга не был уверен, что мне можно питаться в столовой. Но и я больше предпочитал поесть в одиночестве. Прошлый Сперанский был знаком с этикетом, где и в чём держать какую вилку, но подобные знания были больше теоритическими из-за отсутствия практики присутствия на приёмах.
Да и не только отсутствие публичного приёма пищи смущало, но и то, что просто хотел есть в одиночестве, ибо я очень хотел есть, а не ковырять блюдо больше часа к ряду.
Комната была простой, но лишь в сравнении с теми помещениями, которые мне пришлось видеть. И тут была лепка, но чуть менее вычурная; двери, но менее массивные и с меньшим украшательством резьбой; кровать, можно сказать, «полуторка», да ещё без балдахина. И как я буду спать без этого самого балдахина? Если что, то это сарказм.
Не думаю, что такие же комнаты у прислуги. Получалось что-то среднее между господскими и халдейскими помещениями. Вот и я сейчас себя осознаю, как нечто среднее. Не барин, но уже и не сын сельского священника.
Из мебели порадовал основательный стол, выкрашенный почему-то в ярко-красный вызывающий цвет. Я бы предпочёл нейтральный, тёмный оттенок. С таким ярким рабочим местом быстрее будут уставать глаза. Стулья были красивые, но накатила тоска по своему рабочему креслу из будущего. Спина может болеть, если долго засиживаться на тех стульях, которые были мне предложены в этом доме. Но вариантов нет. Привык, понимаешь, окутывать себя ортопедическими прибамбасами.
Стук в дверь прервал моё любование помещением.
– Да! – выкрикнул я, и слуга, тот самый, который меня сюда привёл, вошёл в комнату.
– Завтрак подавать? – всё таким же механический голосом спросил слуга.
Или приказчик? Мажордом? Управляющий? Дворецкий? Похоже, именно этот мужчина лет пятидесяти, но вполне моложавый и с пышными чернявыми бакенбардами, главный среди слуг. За спиной управляющего стояли ещё три лакея с подносами, но говорить с господами было позволено только этому… Ивану. Сперанский знал, как зовут дворецкого.
– Подавай… те! – стушевался я, не понимая, как именно обращаться, на «ты» или «вы».
Сегодня на завтрак было… Хотелось бы перечислить много чего из деликатесов, но это оказалось бы перевиранием и необоснованной фантазией. Гречневая каша, солёные огурцы, глазунья из двух яиц, да краюха хлеба.
Я удивлённо поднял брови, но мажордом Иван никак не отреагировал на моё безмолвное возмущение. В голове всплыли предпочтения Сперанского. Пусть этот человек и не предавался чревоугодию, да и предложенная еда вполне себе соответствовала обычному рациону префекта семинарии, но всё мое сознание, без разделения, разочаровалось. В доме князя Куракина должны были кормить более изыскано.
Мы то, что едим! Так гласит мудрость, которая звучала в будущем. Вот только в том времени, из которого я переместился, подобный подход стирается. Уже нет больших различий между едой богатых людей и менее богатых. В будущем тот, кто имеет более-менее оплачиваемую работу, может позволить себе достаточно много изысков в еде. Морепродукты? Пожалуйста, но замороженные. А богатому человеку могут из Лондона чартерным рейсом прислать устрицу, только что извлечённую из морских глубин. Я видел в этом только выпендрёж. Есть огромное количество продуктов в доступе в каждом магазине.
А здесь иначе.
Ладно, кормят, и то хорошо. А так завтрак получается даже «зожным». И пусть распорядитель Куракина не имеет понятия, что гречка – это сложные, полезные, углеводы, а яйцо – отличный белок, но мне же нужно искать положительное во всём. Как сказал Пьер Бомарше: «Я спешу посмеяться над всем, иначе мне придётся заплакать».
Вот и я смеюсь над всем, что со мной произошло. Там, в будущем, уже наверняка похоронили, мама расплачется, тётка будет стоять рядом и обнимать резко постаревшую мать… Жутко становится от нарисованной в голове картины. Но… этого же не произошло? Более того, если верить Рею Бредбери про его бабочку, которая способна изменить всю историю, то попадание меня, со всем грузом знаний, фобий, устремлений, способно сотворить много дел. Армагеддон для вероятностных линий развития история выходит.
Необходимо как можно быстрее заняться планированием. Пусть планы и будут корректироваться, так как вводных для анализа маловато, но нужны ориентиры, куда двигаться, уже сейчас. Если брать в расчёт, что мне в этом мире, облике, обществе, существовать долго, сколько и будет длиться жизнь, то нужно построить долгосрочные цели и задачи. Меня приучили планировать, разделять оперативное планирование жизни, стратегическое. Жить по наитию не хочу, да и не умею. Посему – планы.
Первое – социализация. Не Сперанского, а той психологической химеры, что родило единое сознание Надеждина-Сперанского. Нужно окунуться в эпоху, при том посмотреть на мир не только разумением Михаила Михайловича, но и умом Михаила Андреевича… Надеждиных. Вот только сейчас догадался, что Сперанский и Надеждин, почитай, единая фамилия. Спераре – надеяться с латинского. Есть какая-то ниточка, иллюзорная, но зацепка, почему для меня был уготован именно Сперанский, а не тело, скажем, Аракчеева, если брать эту эпоху.
Кстати, интересное совпадение – поместье брата моего покровителя, Александра Борисовича Куракина, называется «Надеждино». К чему это, не понять, что факт – слишком многое крутится вокруг слова «Надежда». Я – надежда на что-то? Такой посыл намёка от неких сил?
Но вернёмся к планам. И второе, что мне необходимо – создание собственной финансовой независимости. Для чего? Почему бы и не жить на жалование? Так я не тот Сперанский, чтобы жить за зарплату, я Сперанский этот, другой, мне, как ещё скажет незабвенная Фаина Раневская, «королевство маловато». Россия велика, и я не о ней. Я о тех рамках, в которых мог жить и работать Михаил Михайлович Сперанский, не обрушься на него я, такой-сякой непоседа. А деньги – это ещё и крепость позиций в государстве.
Был бы Сперанский промышленным гигантом, доля которого в системе вооружения страны оказалась немалой, разве же поступил бы с ним подленько император Александр Павлович? Уверен, что ни о какой ссылке и речи бы не было. Такой промышленник не мог ни иметь дополнительное лобби в правительстве или даже собственную партию. Вот и я хочу влиять на людей в высших эшелонах власти, причём без разницы как именно: полюбовно ли или по принуждению через компроматы, шантаж и другие грязности. Хотелось бы иметь вес и в армейской среде, даже купеческой. Для всего нужны деньги. Сидеть на задворках, когда непонятные сверхсилы послали меня сюда, не стану. Должны же на меня иметь какое-то воздействие те, кто придумал подарить вторую жизнь.
Что ещё по планам? Поспать. Чем сейчас и займусь.
Глава 3
Петербург
9 января 1795 года (Интерлюдия)
Двое мужчин буравили друг друга взглядами. По своему положению в обществе сложно было решить, кто из них стоит выше, слишком много факторов нужно было сравнивать. Однако, именно сейчас тот мужчина, который выглядел постарше из-за морщинистого лица, а не только из-за пышной окладистой седоватой бороды, занимал более выгодные позиции в обществе.
Дело в том, что статус митрополита Гавриила неизменный, а вот князя Куракина вариативный. Был он в фаворе, дружил со своим коллегой по масонской ложе Новиковым. Потом попал в опалу с предписанием отправиться в имение под Саратовом. Вернулся, был принят императрицей-матушкой, после вновь почти что опала. Тут причины разнились, но Алексей Борисович не мог скрывать своего раздражения личностью и деятельностью фаворита императрицы. Так что выходили не статус, а качели.
Нынче же от одного слова Куракина митрополит не побежит исполнять княжеские желания. Гавриил, проживая в Петербурге, прекрасно лавировал в околодворцовой круговерти, понимал, что Алексей Борисович Куракин нынче чуть больше, чем никто.
– Владыко, наследник Павел рано ли поздно ли, но станет императором, – непрозрачно намекнул Куракин своему визави.
Митрополит усмехнулся и как-то укоризненно посмотрел на князя.
– И ты знаешь, что сего не случится. Александра поставят, – Гавриил наставительно поднял палец.
– Того нет. Павел Петрович в наследниках. Было бы иное, так матушка-императрица оповестила бы, – не соглашался Куракин.
Алексею Борисовичу было даже больно думать, что существующее положение дел не изменится. Если вольнодумство и произвол Платона Зубова останется и после смерти государыни, то плохо придётся. Ну, или это, конечно, не хорошо так думать, если государыня сильно повременит на Суд Божий.
– Политика сие! Не говорит всему миру, а сама уже и завещание написала. Никто же не отменял указы Петра Великого о престолонаследии. Вот она и назначит, – тон митрополита насыщался наставительными нотками.
Гавриил никуда не уезжал. Прибыв вчера в дом Куракина в Петербурге, митрополит тут и остался. Чего в ночь ехать, если у князя великолепные повара, а блюда столь искусные, что Новгородский митрополит ужинал более трех часов, выдержав шесть смен! Был у владыки грешок чревоугодия, проявлявшийся, правда, не столь часто, а по случаю.
Не уехал Гавриил ещё и по другой причине. Ему было крайне любопытно, чем закончится остроумное испытание Куракина. Надо же! Написать одиннадцать пространственных писем, да ещё и, чтобы мысли были не свои, а князя… Это хитро и сложно для исполнителя.
Митрополит разгадал и второе дно в таком испытании – Куракин хотел понять не только глубину ума Сперанского, уровень его исполнительности, самопожертвования во имя работы, но и как именно Миша понимает его, Алексея Борисовича Куракина. Князь хотел получить себе что-то вроде бы исполнительного, всем ему обязанного приятеля. Пусть Сперанский делает всю работу за Куракина, который, конечно, будет направлять в нужные стороны семинариста. Работать будет Сперанский, а князь получать похвалу и более материальные выгоды от такого работника.
– Я поспешаю уехать на Слабожанщину, чтобы не отправили в имение у Тобольска, – произнёс Куракин.
– Бежишь, значит… Павла Петровича оставляешь без своего участия? И не слухи всё то, что ждёт нас царствование Александра в обход отца его, – Гавриил не мог скрыть своей радости.
Это митрополит соломку подкладывает, продолжая общаться с Куракиными, чтобы, если вдруг, когда Павел придёт к власти, то у Гавриила было знакомство с теми, кто непременно станет у трона. А так митрополита всё вполне устраивало. Главная семинария исправно получала финансирование, он стоял во главе епархии. Церковь вообще находилась чуть в стороне от политических игр, но вопросы финансирования и покровительства оставались важными и несколько зависели от воли государя.
– Нет же, не бегу. Нужно проверить, как дела обстоят в поместьях. А что до Павла Петровича, так он никого нынче не принимает, – Куракин не хотел признаваться, что Павел Петрович уже как четыре месяца отказывался принимать своего друга, то есть самого князя.
Мало было друзей у наследника, и Куракин условно считался одним из них. Почему лишь «считался»? Всё просто. Даже друзьям нельзя постоянно общаться с Павлом, иначе в свете вообще принимать не станут. Это таким, как Аракчеев, без разницы. Его и раньше в высшем свете не жаловали, а вот Куракин не мог допустить в отношении себя забвения.
Более тесно же из Куракиных с наследником общался Александр Куракин. После того, как были разгромлены русские масоны, арестован Новиков, в опалу попал и Александр Куракин – личный друг Павла Петровича. Ну, а после, не сразу, но начали оттирать от всех дел и других Куракиных, лишившихся единства и возможности взаимопомощи.
– Платоша чинит бесовство? – ухмыльнулся митрополит. – Молодой он, неразумный, но любим государыней.
– Владыко, мне с тобой не с руки обговаривать придворные сюжеты, – отмахнулся Куракин.
Ох, как же он ненавидит «сынка», именно так для себя князь называл выскочку Платона Зубова. Был бы жив Светлейший Потёмкин… Вот, кто мог бы укоротить молодого, зарвавшегося фаворита Зубова. А так и нет никого, кто мог бы указать на место Платону. Он уже решает, кого принимать государыне, а кому и отказывать. Расскажет смешную историю императрице, а та и подписывает любые документы, что подсовывает фаворит.
Платон ненавидит Павла, который пылает той же зловещей страстью к последнему маменькину фавориту. Последнему, потому как уже многие ожидают, что в ближайшее время всё изменится. Императрица уже сильно больна, хотя медики и говорят, что не так всё плохо.
А ещё Алексей Борисович не скажет митрополиту, что причиной бегства князя, кроме прочих, являются долги перед кредиторами. Задолжал Куракин немалые средства, некоторые имения уже и заложены. Оно и не мудрено, с таким эпикурейским образом жизни [эпикурейство – философское течение, главным образом направленное на достижения удовольствия и счастья любым путём]. И пусть ситуация не такая уж уникальная, многие аристократы в подобном положении, но на фоне отлучения князя от двора, кредиторы заволновались и начали требовать свои деньги.
– Скажи, князь, что ты решил со Сперанским? Оказал ли я тебе услугу? Доволен ли ты? – Гавриил решил сменить тему и, по сути, начать торговлю, где главным товаром оказывался префект Главной семинарии.
– Чего ты, Владыко, хочешь за него? – напрямую спросил Куракин.
Митрополит сделал вид, что задумался. На самом деле он хотел, скорее, приручить князя, сделать его зависимым от Сперанского, ну, и от него самого, от Гавриила. Священнослужитель прекрасно знал Куракина, понимал, что такой человек, как князь, может работать только там, где работать, собственно, и не нужно. А Сперанский работает и там, где можно и не работать. Князь привыкнет к тому, что ставленник митрополита выполняет всё за него, и тогда можно многое спросить с Алексея Борисовича.
Но приходят иные времена. Будь кто придёт к власти: или молодой и романтичный Александр, или обозлённый на весь мир Павел, всё равно будут повороты политики, реформы и новые решения. И тут уже придётся работать всем. При этом, если императором станет всё же Александр, то Куракину будет жизненно важно показать свою полезность молодому правителю, так как без круга опытных царедворцев Александру Павловичу не получится царствовать. Если князь не будет в этом круге, то он пропал. С долгами нужно расплачиваться [судя по свидетельствам, Куракин имел много долгов, которые выплатил за него Павел Петрович].
– Я не отдам тебе Сперанского, покамест не отдам, – установившуюся тишину нарушил бас митрополита.
– Какими обязательствами перед тобой, Владыко, он осложнён? – хоть Куракин и раздосадован, но в князе уже просыпался азарт.
Любитель игры в карты, особенно в фараона, Алексей Борисович, загорелся идеей забрать себе Сперанского любой ставкой… ценой. Если до встречи с Гавриилом князь ещё сомневался, брать ли себе семинариста на ответственную должность личного секретаря, то сейчас Куракин уже и не представлял, что может быть иначе.
Гавриил же молчал. Не в том нынче положении князь, чтобы митрополиту отвечать ему сразу и быстро, как и идти на уступки. Будучи в силе и зените своего благополучия, князь Куракин помогал и поддерживал Гавриила. Тогда первенствующий член Священного Синода сотрудничал с Александром Борисовичем Куракиным, как и с другими братьями Куракина. Немало средств было пожертвовано Александро-Невскому монастырю, в котором Гавриил был, ко всему прочему, священноархимандритом. А нынче что взять с Куракина?
– Владыко, ты же понимаешь, что отплачу? Иначе нашей встречи и не состоялось бы. Зачем ты показал мне этого разумника? Не для того же, кабы забрать?
Куракин всё понимал: и своё положение, и мотивы поведения Гавриила, оттого и задавал те вопросы, которые должны подвигнуть митрополита, наконец-таки, озвучить условия.
– Он поработает у тебя, но после примет сан. Ты же, княже, поможешь в этом! Ну, и не забудешь о бедном служителе Господа, обо мне, когда вновь в силу войдёшь! – озвучил условия митрополит.
Куракин хотел было рассмеяться, но сдержался. Не преминет Гавриил поискать свою выгоду. Неужели так хорош этот Сперанский, чтобы заполучать за него долги, которые, может быть, более опасные, чем денежные? Но и отступать князь уже не будет, о чём прекрасно знает митрополит. Что же касается сана, то тут, что бы ни говорил Гавриил, князь ничего делать не будет. Сам человек принимает такое важное решение.
– Я заберу его в имение, – констатировал Куракин, показывая норов.
Если бы сейчас Гавриил стал артачиться, то сделка могла сорваться.
– Сожалею я, что на время уйдёт Михайло Сперанский, но что же не сделаешь для доброго и честного человека, – митрополит улыбнулся.
Дальше разговор пошёл уже в совершенно ином ключе. Гавриил рассказал о сложностях монастыря, какие нерадивые слушатели в семинарии, что и по десять лет учатся, никак не могут сдать все испытания.
– А что нынче делает Михайло? Может мне с ним распрощаться? – спросил Гавриил, собираясь уже покидать дом Куракина.
– Франсуа Лебре, тот, который ученик самой мадам Розы Бертен, которая обшивала французскую королеву Марию-Антуанетту, снимает мерки с Миши, – похвалился Куракин.
Гавриил не проникся тем, что сам Франсуа Лебре будет шить платья семинаристу-секретарю. При всём своём интересе к светским делам, священник не был достаточно в них погружён, ограничиваясь больше политическими перипетиями. Между тем, имя Розы Бертен знали все модники высшего света. Это имя было на устах у дворян, и митрополит, общаясь с аристократией, не раз слышал про распутную девку. Как же? Она обшивала саму французскую королеву Марию-Антуанетту, больше года назад, как казнённую.
Что же касается Франсуа Лебре, то он частью проходимец. Сделал себе имя, всем рассказывая, что это именно он подавал большинство идей для нарядов французской королевы, а не знаменитая Бертен. В России французу поверили, тем более, что он был поистине отличным портным. Вот только более всего у Лебре выходили именно мужские платья, а не женские. И услугами Франсуа Лебре пользуются самые, что ни на есть, аристократы, чтобы только чуточку прислониться к французской моде и величайшей модистке Розе Бертен.
*…………..*……………*
Петербург
11 января 1795 года
Из дома Куракина я сбегал. Ощущение золотой клетки, а мне и нужно было чуточку посидеть вне общества, смириться с существующим положением дел, что-нибудь уже написать, сплагиатить из будущего или же по физике-математике трактат подготовить. Но не мог долго находиться в четырёх стенах.
Я и так писал, меняя перо за пером, постоянно требуя у дворецкого Ивана чернил и бумагу. На той основе знаний, которая досталась мне от бывшего хозяина тела, да приправить это частичкой знаний из будущего… Это же имя! Академия наук!
Вот скажите, на кого проще наезжать: на Сперанского, который отличный исполнитель, много работает, но даже проглатывает оскорбления, или на знаменитого пиита, математика, физика, академика, богатого промышленника? Ответ очевидный. Чем более медийная фигура, да ещё и при больших возможностях, что сулят большие деньги, тем больше этот человек защищён от опалы.
Безусловно, я понимаю, что сметут и такого, но в подобном варианте развития событий я всё равно останусь тем, кто будет влиять на будущее России. Предприятия отжимать тут не так чтобы принято, потому буду не просто просиживать штаны где-нибудь в Перми, а работать и создавать новое, что станет двигать прогресс. И тогда не настолько будет важно даже решение государя, если только тот не захочет меня арестовать. А вот тут нужно вести себя так, чтобы все знали, кто является главным патриотом России.
А ещё в этой России сильно оглядываются на мнение Европы. Если мной, как… ну, физиком, будут восхищаться во Франции, Пруссии, Англии, то даже самодержец будет выискивать во мне только лишь положительные качества. Только бы Наполеон не хвалил. Такая похвала в иной реальности сильно подкосила Великого Чиновника Сперанского. Но я сработаю на опережение и стану главным противником Наполеона, правда, только после того, как Павел… того… Ну, если только моё мнение кого-то будет интересовать.
Я говорил про своё почти идеальное терпение? А вы были на примерках у дотошного француза, который чуть ли не стал замерять то, что в Средние века засовывали в гульфик? Три часа длилась работа портного со мной. Потом… ещё четыре.
Поэтому, когда настало время вернуться в Главную семинарию, я не тратил ни единой минуты. При том надел свою старую одежду, хотя один наряд от француза был уже готов. Зная обстановку в учебном заведении, я не хотел шокировать ни учащихся, ни своих коллег новыми одеждами. Да таким дорогим костюмом я бы смутил и самого ректора, если б только застал его на месте. Нет, не хочу я, будучи префектом, заниматься всей бумажной волокитой за ректора, притом, почти что на общественных началах.
«НЕ ХОЧУ!» – мысленно потребовал я, задвигая протест от части своего сознания.
Вдруг пришло чувство неловкости, брезгливости от непорядка. Сперанский только-только привёл в систему всю документацию семинарии, он и работал дальше, потому что не мог допустить прежнего беспорядка. А я требую больше не делать того, что никак не поможет в дальнейшем. Не буду я работать в семинарии, так и Бог с ней и с её документацией. Ладно бы митрополит был в курсе событий, так нет же, ректор приписал себе все заслуги в делопроизводстве в семинарии.
«ЛОХ – ЭТО НЕ ПО-НАШЕМУ!» – мощный импульс кругами отправился во все закоулки сознания.
Что сказать про семинарию? Критиковать учебное заведение? Говорить о том, что коридоры слишком узкие, или что кабинеты маленькие, с давящими стенами? Не стоит – это не основное, что может характеризовать уровень образования. Тот Сперанский, который после нашего некоторого выяснения отношений в едином сознании замолчал, соизволил послать волну знаний о других учреждениях образования. Нормально тут всё, оказывается, даже очень. Ну, а самообразование даётся честно или почти честно.
Семинария – на самом деле это не только подготовка будущих священников. Тут учились и для того, чтобы получить достойное светское образование. Не хватало в России учебных заведений. Один Московский университет не справлялся к количеством соискателей образования.
Что же касается того, чему учили в семинарии, то, как это ни странно, кроме богословия, семинаристам давалась вполне глубоко математика, история, даже философия. При этом изучались и французские вольнодумцы. Конечно, Вольтер, Руссо, Монтескье учились пол лозунгом «знай врагов в лицо», но учились же.
