– … Таким образом, Вольтер мог использовать достижения Дидро… – читал я лекцию по философии.
Я доверился себе же, не выдумывая ничего лишнего, только озвучивал выверенную лекцию на тему, которая звучала в этих стенах в тысячный раз. На минуточку… В семинарии изучают Вольтера и других просвещенцев-извращенцев. Я в шоке. Ладно в университете, но в семинарии… Даже Сперанский рассказывал про Вольтера с толикой симпатии, скрыть которую не получалось.
– Отчего мы учим безбожника? – перебил меня… Серафим.
– В просвещении есть суть. Мы должны понять, почему он безбожник, обличить заблуждения, чтобы уверовать ещё больше и без сомнений, – пока что спокойно отвечал я.
Серафим Пылаев – сын не самого бедного купца, скорее даже богатого. Его отец отправил сыночка получать образование, так как лелеял надежду, что кто-нибудь из рода станет-таки дворянином. Тут могли быть варианты: стать таким богатым, чтобы быть замеченным императором, и тот даровал бы дворянство, выслужиться в армии и стать офицером, что для Серафима недопустимо уже по морально-психологическим характеристикам. Ну, и третий путь – чиновничья служба.
Оказывается, я немало знал о Пылаеве, собирал информацию о нём. Так вот, пусть его отец и является одним из меценатов семинарии, поддерживает в Калуге три храма, что-то там ещё с монастырями у него, снабжение что ли. Но даже несмотря на это, его сынок учится уже восемь лет. Вот тут и есть честность заведения: если не успеваешь, то остаёшься на второй год. Есть такие, что учатся и по двенадцать лет. А в первый год и вовсе отсевается половина всех учащихся.
– Я удивлён, Пылаев, что ты добрался до философии, – сказал я с вызовом.
– Вы ошиблись, наставник, я господин Пылаев! – сказал Серафим и вызвал смех в аудитории.
Руки стали подрагивать. Как же, оказывается, я ненавижу этого человека. Я младше его на пять лет, преподаю, но он всегда, или почти всегда, срывает мои лекции. Раньше я молчал, не шёл на конфликт, механически, словно бесчувственная машина, исполнял свои обязанности, как казалось, с честью и достоинством. Ну, не опускаться же мне до уровня глупца? Я, Надеждин, так не считаю.
– Господином ты станешь лишь в том случае, если получишь дворянство, а пока халдей, – спокойным тоном я пошёл на обострение.
Хотя, какое обострение, если я в любом случае стою выше.
– Ты… попович! – последнее слово прозвучало, словно оскорбление.
В понимании Серафима, так и было, но вот то, что в семинарии восемьдесят процентов поповичей, он не учёл, оттого гогота в аудитории не случилось. Напротив, Пылаев получил множество неприятельственных взглядов. Однако, нужно закрепить результат и окончательно поставить на место зарвавшегося ученика. Это же насколько нужно запустить ситуацию, чтобы сын торгаша меня задевал? А, господин Сперанский?
– Ты мне, говоришь, что я попович? В стенах семинарии оскорбляешь служителей церкви нашей православной? Мне, помощнику князя Куракина, указываешь место? – козырнуть титулом покровителя было важно, чтобы знали. – Десять палок тебе!
– Не посмеете… – неуверенно сказал Пылаев.
Все молчали. Этот курс был всегда невыносимым, им я всего лишь зачитывал лекцию, невзирая на полное отсутствие дисциплины на занятии. Но стоило только вступить пока что в словестное противоборство, и все сдулись. А палочное наказание… Как префект я имею право назначать «палочное научение», как преподаватель, нет. Если ректор захочет отменить наказание, то пожалуйста, пусть снимают с должности префекта. По деньгам префект – это плюс пятьдесят рублей в год. Куракин будет платить четыре сотни, да ещё с полным пансионом.
– Занятие закончено. Все свободны, а тебя, Пылаев… – не мог я превозмочь себя и почти процитировал «мгновения». – Я попрошу остаться.
– Господин префект, я имею намерение замириться. Осознал, что был не прав, – сказал Пылаев.
Мой кулак вписался в место, где у Серафима печень. Рослый, даже слишком, а ещё и тучный, он осел со скривлённым лицом.
– Ты всё понял? – прошипел я.
– Да, – болезненным тоном ответил Серафим.
– Уходи! – потребовал я.
Ну, что? Получилось избавиться от одной из фобий? Сперанский начинал учиться с этим Пылаевым, оттого, вероятно, сын торгаша и был столь дерзок, что знал префекта, как замкнутого, где-то забитого, а на самом деле отрешённого от весёлого коллектива, человека. Михаил Михайлович никогда не давал отпора, а в семинарии были и пьянки, и драки, даже карточные игры. И вот во всём этом Сперанский не участвовал, он читал, учился. А как к таким ботанам относились в будущем? Так же, как и в прошлом [по свидетельствам современников, в Главной семинарии того времени были и пьянки, и карты, и все атрибуты теневой стороны студенческой жизни, ну, а Сперанский чурался подобного общества].
Один раз позволишь себя унизить, и после очень сложно вернуть уважение. Сперанский позволил, а после считал, что находится выше всех этих дрязг. Подобное он стал бы проявлять и своём будущем. Я так не смогу.
Через два часа, когда я давал урок математики, вновь высвобождая часть сознания семинариста, прибыл сам митрополит Гавриил. Хотя, что ему прибывать, если «офис» митрополита располагался буквально в десяти минутах ходьбы. Ладно, по снегу – двенадцать минут.
– Скажи, Михайло, ты отчего сменился так? Это потому, что князь пригласил тебя в секретари? По чину ли ведёшь себя? – засыпал вопросами Гавриил.
Пришлось частью пересказать суть конфликта с Серафимом Пылаевым, акцентируя внимание на оскорблениях. Естественно, умолчал про «урок» в печень. Камер слежения нет, свидетелей не было. Моё слово против слова набившего оскомину Пылаева?
– Владыко, вы имели разговор с князем Алексеем Борисовичем Куракиным? – спросил я после того, как митрополит пропесочил за то, что вообще допустил перепалку на занятиях.
– Говорил, – сказал митрополит, нескромно рассматривая меня.
Хотя, чего ему скромничать? Он – величина. И то, что вообще со мной разговаривает, должно наводить шок и трепет. А я веду себя спокойно, без раболепия. А вот не могу иначе, не получается. Так и прёт наружу чувство собственного достоинства. Как там у классиков? Служить бы рад, прислуживаться тошно? [Грибоедов А.С. «Горе от ума»].
Сидим. Молчим. Чего сидим? Чего молчим? Ну, ведь напрашивается вопрос, о чём договорились Владыко и князь, это понятно. Так чего бы и не рассказать.
– Смирение, Михайло – это была и должна остаться главная твоя добродетель… – начал нравоучение Гавриил.
Вот чего они все так хотят меня заполучить? И митрополит намекает, что Куракин – это лишь проходной вариант, своего рода практика. А моё предназначение – быть монахом. И в этом большое будущее. Гляди, так и епископом стать могу. И все эти разговоры, как мягкое масло стелились на разум Сперанского. Кабы не Надеждин, то сложно было бы не поступить по наводке митрополита [в РИ Сперанский сильно сомневался уходить на светскую службу, всерьёз рассматривая предложение принять обет и строить карьеру в церкви].
А на каком поприще можно больше сделать? Вот убрать всё то, что является моей нынешней сущностью, оставить только долг служения России. Где возможности шире? И сложно ответить. Быть митрополитом – это иметь немалое влияние хоть на что, особенно на людей, обряженных властью. И тут никто не упрекнёт, что низкого социального положения. Так что плюсы есть. Но обет безбрачия… А ещё я настолько свыкся с тем, что работаю над своим телом и навыками бойца, что не смогу без этого. Тренировки были частью меня, они… как поесть, как поспать, без них нельзя. В сане же уделять внимание своему физическому развитию сложно. Получился бы такой воинствующий епископ или архимандрит. Да у меня монастырь был бы больше шаолиньским с монахами-воинами. Нужно такое Церкви?
Нет, не хочу сана, да и не быть мне достойным священником, особенно после того, как влилось сознание человека будущего.
– Владыко, спаси Христос за науку! – я поклонился. – Но дым Отечества нам сладок и приятен [строки из «Горя от ума», но раньше они были в стихотворении Г. Державина «арфа»]. Служить России хочу, православной, но светской.
– Не отпущу! – громоподобный бас разнёсся по кабинету префекта, где и происходил разговор.
Я проявил спокойствие. Ну, не учить же мне прописным истинам митрополита, не «прописывать» же ему удар в печень?! К слову, а почему я не могу уйти? С этим вопросом я обратился к сознанию бывшего хозяина тела. А я на контракте, письменном уговоре о службе в семинарии. Минимум три года я, словно крепостной.
– Ты подумай, Михайло! Как там может сложиться с князем, то только Богу ведомо, а церковь будет всегда в России, при любом царе. Поезжай с Алексеем Борисовичем! Через две седмицы прибудет тебе замена. Но опосля ты возвернёшься и будешь при мне, – сказал Гавриил и для убедительности даже пристукнул посохом. – Я так решил!
И этот хочет себе литературного раба, решала нашёлся.
Глава 4
Москва
21 февраля 1795 года
Не читайте имперских газет до обеда! Пищеварение будет нарушено напрочь. Как же не хватает доступа к информации и толковой, пусть и желтушной, работы журналистов?!
Стараясь быть в курсе событий и проникнуться духом времени, я читал газеты. Главный рупор «екатерининского курса» – газета «Петербуржские ведомости» – это что-то с чем-то. Может для современника всё написанное интересно и архиважно, но для меня подобная писанина – халтура. Может только описание европейских событий чуть трогает, но и только.
В пути я старался читать газеты. И понял, что быть в курсе событий посредством прессы сложно. Вот возьмём «ведомости» за 12 января этого года. Так там на четырёх страницах расписывается повышение в званиях. И описывают не то, чтобы генералов или полковников, а всех гвардейцев до сержантов. И немного, как по мне неинтересно, описаны события в Европе.
– Французы распоясались, – высказал своё мнение Куракин после того, как я сообщил ему, что прочитал очередную газету.
– Безусловно, Ваша Светлость, – отвечал я.
Мы ехали в карете-санях, удаляясь от Москвы. Складывалось впечатление, что это не что иное, как бегство. Десять экипажей стремительно скользили по снегу. Погода благоволила, и метелей не было, потому по свежему, немного морозному воздуху мы скользили в южном направлении. Остановки были только на ночлег, и нигде не останавливались более одного дня. Я понимал, что такое поведение Алексея Борисовича не типично. В иных условиях он давал бы приёмы в каждом заштатном местечке, уж тем более в Москве, где столичному франту легче щеголять меж московской знати.
Говорить о причинах подобного стремительного перемещения было не принято. Но многие оказались осведомлёнными о проблемах князя. Алексей Борисович метался между двумя огнями. Платон Зубов охамел и оборзел в конец, это он сейчас даже не правит, а куражится с государством. Примыкать к партии фаворита Куракин категорически не желает, тем более, когда его лишили всех должностей. Думается мне, что в эту партию его особо никто и не приглашает, но легче же полагать, что это решение его собственное.
С иной же стороны – Павел Петрович, пока ещё официальный наследник, такой, судьба которого крайне неопределённа, но, скорее всего, незавидна. Как сказали бы в будущем: «хромая утка». Мало того, что ходили слухи о переходе трона к Александру, так ещё и поведение фаворита, Платона Зубова, многие считали доказательством наличия плана по лишению Павла прав на престол.
Ну кто же будет так наглеть, ссориться с людьми, собирать вокруг себя только лишь лизоблюдов, если нет уверенности в завтрашнем дне? Ну не настолько же тупой Зубов, чтобы вести себя подобным образом, при этом рисковать головой? Всем известно, что Павел ненавидит Платона.
Да и «сынок» Платоша может нашептать на старческое ухо Екатерины всё, что угодно. Наверняка он задумался о своём будущем и смог в чём-то убедить государыню. И это «в чём-то» не может предполагать восхождение Павла Петровича.
Куракин, было дело, рванул к Павлу, но тот проигнорировал своего старого друга, как, впрочем, и всех остальных. Новый приступ меланхолии и самобичевания накрыл наследника. Теперь только грусть и упражнения на плацу помогут. Дня два такого настроения у наследника, и можно вновь пробовать набиться к нему на аудиенцию.
Ну, и куда деваться князю? Нельзя долго отмалчиваться, не определяя свою позицию. Вот прибудет кто иной от Платона Зубова, да спросит напрямую и нагло, как это чаще всего и бывает у хамоватого фаворита, и нельзя отказать, чтобы элементарно не попасть в жёсткую опалу с лишением, может, даже и поместий. Нельзя выбирать сторону, неправильно это. В любом случае – предательство и осуждение от всех сторон.
Потому и бежит Алексей Борисович. Можно отсидеться в усадьбе под любым предлогом, да выждать стабилизации обстановки. А ещё у Куракина долги. И чем сильнее становится очевидной более жёсткая опала, тем чаще имеют наглость напоминать о себе кредиторы.
Вот кого нужно в журналисты – прислугу. Казалось, что все слуги непробиваемые, словно обесчеловеченные, безэмоциональные, но нет, они люди, притом весьма разговорчивые. Нужно только слушать и быть чуточку рядом с прислугой. Но это нетрудно, так как люди Куракина говорили на всех стоянках и в полный голос. Сам князь всегда держался в стороне, а я как-то посерёдке, но больше всё-таки недалеко от Алексея Борисовича. Я же для него единственные «свободные уши», а дорога сложная, с частыми остановками. Тут без разговора вообще можно со скуки чего дурного надумать.
– Ты же, Мишель, читал о деле Жана-Батиста Каррье? – спросил Куракин, которому становилось всё более скучно.
– Да, месье, конечно, – отвечал я на французском языке, на котором и был задан вопрос.
– Это же ужасно! Сколько уже крови пролилось! – деланно возмущался князь.
Это не был разговор, Куракин, можно сказать, имитировал пустую светскую беседу. Всё же он человек двора, не хватает ему общения и сплетен, промывания косточек всем и каждому. И во всей его свите, что отправляется в Белокуракино на Слобожанщину, я оказался единственным «в теме».
Разбавить скуку Алексея Борисовича могла бы его супруга, Наталья Ивановна, но эта шальная женщина решила остаться то ли в Берлине, то ли в Вене ещё на недельку-другую, а то и на полгода.
Странные у них отношения, мне не понятные. Живут чуть ли не разными жизнями. Наталья Ивановна певица, по крайней мере, она именно так себя позиционирует, любит общество, но, скорее, европейское. Ездит по Европе по нескольку лет без посещения России. И всё это без мужа. И всё равно все считают, что у них счастливый брак. Ну, да это их личное.
– Этот ужас будет во Франции продолжаться, пока не появится монарх, – поддерживал я тему под болтанку в карете.
– Ты предполагаешь, что могут пригласить Бурбонов? Роялисты побеждены, не будет этого, – князь снисходительно улыбнулся. – Конвент не допустит. Там столько крови роялистам пустили, что просто некому сопротивляться.
– А я не о Бурбонах. Среди революционеров выделится персона и возглавит Францию. Думаю, что это будет решительный военный. Вот мне на ум пришло имя… Наполеон Бонапарт, – включил я оракула.
– Что-то слышал о нём… А! Да, припоминаю. В числе тех, кто смещал Робеспьера, было такое имя. Нет, Мишель, этот офицер не может возглавить Францию. Это против всего: и республики, и монархии с ее преемственностью, нет, решительно ты не прав, – с чувством превосходства объяснял мне князь.
Во мне просыпался азарт. Я хотел поспорить с Куракиным на приличную сумму денег. Он любит подобное, не отказал бы в пари. Но зачем же создавать проблемы на ровном месте? Вот поспорю, что Наполеон захватит власть и даже станет императором, выиграю, ну, сто рублей, пусть пятьсот, а сколько подозрений будет? Такие предсказания нельзя объяснить анализом. Сейчас Наполеон ещё сильно в тени иных военных и просто лидеров-демагогов. Вот устанет народ от постоянно трёпа без существенных изменений и элементарно хлеба, да и будет искать сильную руку.
Но вот говорить и даже писать о будущем, якобы анализируя, я собираюсь. Тут без имён, только сущность тенденций. Подобное может привлечь внимание вплоть до императора, кто бы им ни был. Наряду с тем, что я собираюсь ещё делать, подобное быстро выделит меня из толпы даже без Куракина, но с ним будет легче.
– Но частью, Мишель, я с тобой соглашусь. Республика – это красиво, но даже во Франции, которая, не в пример России, просвещённая, не сработало. Вокруг только пролитие крови и мракобесие. Ты же слышал, что Робеспьер даже предлагал поклоняться какой-то там богине, отрицая христианство? – продолжал разговор Куракин.
Это всё интересно, но сегодня я больше хотел не языком цепляться с князем, а спать. Последняя ночёвка была, так скажем, бурной. Мы остановились на постоялом дворе, занимая сразу все жилые комнаты. Досталась и мне комнатушка. Такая себе, с высоким содержанием клопов, пауков, муравьёв, к тому же ещё и морозная, так как труба только чуточку выступала из стены, и этого не хватало для комфортной температуры.
Но мне и не пришлось мёрзнуть. Я попробовал своё тело на предмет… Интимный предмет. И так как такие эксперименты лучше всего совершать не одному, пригласил к себе дочку трактирщика. Перекинувшись с девушкой словами, я напрямую предложил денег. Такая торговля была вполне нормальным явлением для Марты, так звали дочь немца-трактирщика в Туле.
Не скажу, что мне край, как нужна была женщина. Нет, я бы даже сказал, что очень странно, но нет, я не испытывал влечения к женщинам. Была в свите князя парочка девиц-слуг, которые непонятно какой функционал имеют, но и к ним я был равнодушен, не хотелось задирать подол. А в прошлой жизни без женской ласки было никуда, я прямо-таки психологически высыхал. Чтобы вот так и без женщин? Раньше через неделю уже был готов с любой. Потому всерьёз испугался, что я какой-то не такой, не дай Бог, что вообще другой. Да ещё вспомнил, прибегнув к послезнанию, что Сперанский провёл в браке только год или чуть больше, но никаких женщин более в жизни чиновника не появлялось. Вот и подумал, что нужно проверить эмпирически.
Результатом эксперимента доволен. Всё со мной нормально. Большую часть ночи провёл в сладострастном упоении, позабыв обо всём. Вот сейчас еду, Куракин втирает мне про французскую революцию, не страшась уже ничего, крамольно расписывает прелести республики, а я думаю: не подхватил ли сифилис. Читал, что в этом времени чуть ли не каждый третий – сифилитик. А то, что Марта уже не любительница, а профессионалка, говорит о том, что многие постояльцы экспериментировали с полноватой немкой подобным мне образом.
Вот же будет хохма, если Сперанский заболеет сифилисом, и на этом его карьера и закончится. Что-то я не слышал, чтобы в России были безносые тайные советники или статские. А лечить тут эту болезнь никто не умеет. Нет, не будет этого. А если что, так у меня будет такая всепоглощающая мотивация создать пенициллин, что я это сделаю.
– Миша, Миша! – перейдя на русский язык, пытался вернуть меня в русло разговора Куракин. – Ты что уснул?
– Нет, Ваша Светлость, задумался. Скоро русским солдатам воевать с французами, вот я представил эти сложные бои, – сказал я.
– Не включай предвидение Кассандры. Россия только пошлёт флот в помощь англичанам для блокировки портов. Воевать с Францией на суше будет кому, – скептически высказался Куракин. – Какие бы французы не были отчаянные, они не смогут разбить славную армию Пруссии. Австрийцы тоже решительно настроены.
Я не стал спорить, незачем. Тут только бы поддерживать разговор. Между тем, уже в этом году должен формироваться русский экспедиционный корпус. Будет подписан какой-то там акт, договор с Англией и ещё с кем-то. Только смерть русской императрицы, как и отвлечение России на войну на Кавказе, не позволят осуществиться острой фазе русского противостояния французской республике. Но после будет Суворов и Альпы.
Куракин не унимался ещё долго. Потому, как только он пересел в другую карету, бывшую более тёплой, я выдохнул и решил почитать. Скоро ко мне в карету придут сын и племянник князя, и я должен провести урок. Куракин посчитал, что дорога – это не повод не учиться.
Однако, началась серьёзная метель. Вдруг пошёл снег, и необычайно сильный ветер метал снежинки, увеличивая сугробы прямо на глазах, если эти глаза получалось разлепить от снега. Наш поезд остановился.
Приоткрыв дверцу, моё лицо сразу же было залеплено снегом. Пришлось закрыться в карете и накинуть тулуп. Куракин и даже его дворецкий, который также ехал в поместье, были в шубах. А мне только и выдали, что тулуп. Ну, да ладно.
– Любезный, кони стали? Помочь чем? – выкрикнул я мужикам, которые суетились у кареты.
– Сяди, барин, тута переждать нужно! – отвечал мужик.
Но я не пожелал сидеть. Задница болела от такой поездки, а ноги затекли. Потому даже в такое ненастье я решил размяться. Куракин, как будто знал, что вот-вот начнётся буря, пересел в карету, в которую была заряжена шестёрка самых сильных лошадей. Вот они и уехали даже в такую погоду, а моя карета с четырьмя кониками встала.
Я взял за уздцы одного из коней и, зарываясь в снег, отворачиваясь от летящего снега, понукал животное двигаться. Если просто стоять, можно зарыться и потом будет намного хуже продолжать движение. Ещё придётся потратить время, чтобы откопаться.
– Барин, а ты прям златоуст! – усмехнулся мужик, когда мы уже двигались, а буря чуть утихла.
Я не ответил. Что тут говорить? Когда тебе холодно, глаза закрыты, и не можешь их открыть, а холод пробивает даже через тяжёлый овчинный тулуп, не особо будешь контролировать слова. Так что, может так быть, я обогатил лексикон мужиков новыми производными от уже знакомых слов.
В дальнейшем до самой усадьбы проблем не было. Если только не считать проблемой то, что вдруг закончились постоялые дворы. За Белгородом до самого Белокуракино ночевали на хуторах и в деревнях. При этом две ночи я провёл в карете из-за недостатка спальных мест. Продрог – не то слово. Если кто меня в те ночи слышал, то ещё больше могли обогатить свой словарный запас.
Но всё заканчивается, как и дорога к поместью. Самое интересное, что это – близко. Были альтернативы. Алексей Борисович мог уехать и в Надеждино к брату Александру. Такое название имения мне нравилось, даже очень, но ехать на край Пензенской губернии… Чур меня. Там же ещё холоднее. Ещё князь имел земли под Саратовом. Так что Слобожанщина – отличный вариант.
Дворцов тут не было, а земли – завались. Сколько людей в имении, непонятно, но, скорее всего, не так чтобы много. Хотя эти земли и заселялись даже до того, как Крым поменял свою гавань, говорить о многочисленности населения не приходится. А вот о том, что тут можно развернуться, создать отличное и прибыльное хозяйство, стоило бы подумать.
Это сколько же тратит Алексей Борисович, что не хватает доходов с такого множества имений? Хотя, это же дело нехитрое, тратить. Слышал, что люди говорили о стоимости некоторых княжьих нарядов. Потратить на одно платье тридцать пять, а то и сорок тысяч? Стоимость, как я узнал, фрегата? Силён мой покровитель позёрствовать!
Странно было видеть тот дом, в котором предстояло жить князю Куракину, уж не знаю, куда меня определят. В будущем я бы мог даже сказать, что этот строение богатого человека, но здесь мне уже есть, с чем сравнивать. Для одной семьи дом действительно огромный. Здесь могли бы спокойно жить четыре, а то и пять семей, скромненько, но поместились бы. Вот только слуг у Алексея Борисовича, которых он забрал из Петербурга, было более двадцати. Да и местных, то ли слуг, то ли каких приказчиков, хотя они тоже для князя слуги, было более десяти человек.
– Господин учитель, прошу вас последовать за мной! – всё тот же строгий дворецкий повёл меня в сторону от барского дома.
И всё-таки я – халдей. Места в княжеском доме мне не нашлось. Хотя… так, наверное, лучше. Отдельный дом на две комнаты, кирпичный, не какая-то мазанка.
– Сударь, вам будут предоставлены десять свечей на три дня. Дважды в день будет приходить истопник. Завтрак, обед и ужин будут подавать, если его светлость не соизволит видеть вас за своим столом, – сказал дворецкий и ушёл.
Ей Богу, будет возможность, сломаю ему руку, раздражает так, что нет сил. При этом я понимаю, что он своего рода ретранслятор. Решает лишь князь, а этот озвучивает решение. Но делает это так, будто он право имеет, а я червь.
