– Ваша Светлость, – я обозначил поклон, как только вошёл в столовую, где уже был князь.
– Садись, Миша! – сказал Алексей Борисович, указывая на один из стульев за столом.
Князь выглядел озадаченным, немного отрешённым.
– Сейчас приведут детей, и мы отобедаем, – посчитал нужным, сообщить мне князь Куракин.
– Ваша Светлость, уместно ли мне будет узнать причину вашей озадаченности? – спросил я, усаживаясь на краешек стула.
Да, вот так ещё позировать нужно. Сесть на край стула, предельно, чтобы только не свалиться, выпрямить спину, одну ногу вперёд, вторую чуть подогнуть, а ещё шею вытянуть. Но часть сознания Сперанского так поступала, а я не видел смысла сопротивляться.
– А? Да ничего, Миша, только разные мысли меня обуревают. Отчего же поместье, которое и большое и людей вдоволь, почти не приносит доходу? Был тут раньше немец управляющим, так отчего-то попросился в иное поместье, – сказал князь и вновь углубился в свои раздумья.
Вот и мне это было интересно. То, что мой благодетель «в долгах, как в шелках», я уже знал. И по этому поводу даже без существенного анализа мог дать некоторые рекомендации. Мог, но не буду, так как такие советы, что напрашивались, бывшие на поверхности проблемы, мне давать не по чину.
Девятнадцать человек прислуги приехало с нами. В столичном доме осталось ещё примерно столько же. Зачем так много слуг, я не понимал. А каждый из них – это уже большие траты. Ну, да ладно, в сравнении с остальными тратами, большой штат прислуги – мелочь. Только сейчас, в поместье, князь был одет не менее чем на три тысячи рублей. Это огромная сумма даже в России, в данный момент ощущающей обесценивание рубля. И это, так сказать, повседневная одежда. А ещё аксессуары… Я заметил пять табакерок, каждая по своей стоимости словно фрегат, ну, или сравнима. Это изделия из золота с бриллиантами, рубинами, и бог знает какими ещё камнями.
И так во всём у Куракина. А грабить, как я понял, не получается. Генерал-прокурора Российской империи практически оттёрли от финансовых потоков, к которым присосался Платошка Зубов и те, чьи интересы он блюдёт. Да, я теперь это прекрасно понимаю. Достаточно было соединить три составляющих, чтобы всё сложилось: знания Сперанского, послезнание и некоторый опыт из будущего Михаила Надеждина.
Партия фаворита Зубова, резко усилившаяся после смерти четыре года назад Григория Потёмкина, сметает всех со своей скользкой дорожки. Всех, кроме, конечно, своих, без которых, даже при условии быть любимым и единственным для императрицы, невозможно держаться на вершите российской политической системы.
Сволочи. Золотой век Екатерины нынче превращается в заскорузлый застой с уже нарастающими тенденциями к деградации. Ну, да мне не по чину с ними бодаться, даже думать об этом было бы глупо, не являйся я попаданцем.
Князь молчал, не спеша продолжать начатую им же тему. Я же не мог настаивать. Между тем, было очень интересно вникнуть в экономические процессы. Мне казалось, что я мог бы создать высокоэффективное хозяйство. Есть такое впечатление, что в этом времени всё чуточку, но легче, чем в далёком будущем. Российский рынок не перенасыщен, конкуренции, почитай, и нет. Сколько подсолнечного масла не выжимай, на любые объёмы найдутся покупатели. Также, вопреки расхожему мнению про то, что Екатерина распространила картофель, я, Сперанский, ел этот овощ только один раз. Удивительно, но мне не понравилось, был полусырой. Не распространён картофель, который может открывать большие возможности в сельском хозяйстве.
– Этого управляющего мне отрекомендовал брат мой, Александр. Белокуракино же наша, почитай, вотчина. Вот и хотелось сделать тут просвещённую экономию. А нынче… – после долгой паузы сокрушался Куракин. – Может, что-то я не так делаю. У брата моего в Надеждино, почитай, уголок просвещения и изящества, не то, что здесь.
– Может быть не всё потеряно, Ваша Светлость? – спросил я, только чтобы выразить своё участие в проблеме.
Хотелось, очень хотелось полистать документы, провести расследование, спросив того же Северина о положении дел. Жители поместья всегда могут много чего интересного рассказать про своего управляющего, особенно если будут чувствовать себя в безопасности. И нет такого руководителя, у которого всегда и всё идёт гладко в сложном деле управления. Нередки случаи некоторых нарушений и даже не для пользы своей, а общего дела ради.
Может быть тот Сперанский, тело которого я занял и сознание которого задвинул, был тем единственным в истории России чиновником и управленцем, который взяток не брал и вообще работал честно? Это тогда что? Некие силы захотели в тело праведника засунуть грешника, чтобы воссоздать баланс и не пускать более честных во власть? Шутка… надеюсь.
– Я признаюсь тебе, Миша. Имения приносят всё меньший доход, а пребывание в Петербурге требует всё более возрастающих затрат, – сказал Куракин и пристально посмотрел на меня, как будто удивляясь, почему это он так разоткровенничался и перед кем…
– Ваша Светлость, я многое понимаю, уж простите за дерзость. И то, сколько нужно подарков преподнесть некоторым людям в близком окружении Её Величества императрицы Екатерины Великой, тоже разумение имею. Аппетиты людей всегда растут, – говорил я, а Куракин ухмылялся и чуть кивал головой, соглашаясь.
– Прогнило что-то в нашем государстве, если даже семинарист понимает ущербность некоторых нравов при дворе, – сказал князь.
– Всё течёт, всё изменяется, как говорили великие греки. Между тем, неизбежна и тимберовка корабля, коим является Российская империя, – сказал я, намеренно используя образность, чтобы поддерживать некоторое своё реноме не только человека-канцеляриста, но и пиита [Тимберовка – частичная замена не менее половины принципиальных частей корпуса кораблей].
– Вы ещё и в морском деле разбираетесь? Владыко Гавриил сказывал о великом охвате вашего ума, я начинаю верить словам митрополита, – князь чуть задумался. – А образ с тимберовкой удачный, этого не отнять. Только не стоит подобные метафоры использовать в ином обществе. Опасно называть прогнившим нынешнее положение дел, очень опасно, Миша. Да и я в ином случае выгнал бы тебя взашей и указал митрополиту на излишнее вольтерианства твоё.
Ничто не меняется под луной, и в России лучше промолчать про реальное положение дел, чем что-то менять. Ну, с постаревшими правителями так всегда. Плохо ли начинал Леонид Брежнев? Реформа Косыгина в первые годы брежневской эпохи была хороша. Это её в полной мере реализуют в Китае. А после страна села на нефтепотоки и успокоилась в застое. Или можно вспомнить Московское царство в последние годы правления Ивана Грозного. Царь, начинавший величественно и решительно своё правление, даже прогрессивно во многом, к концу жизни выжал соки из государства.
Вот и сейчас в России полная стагнация всех процессов. Я не могу говорить, что нужны кардинальные реформы, но хоть какие-то изменения необходимы. Или, по крайней мере, нужно прекратить разложение административной системы, что сейчас идёт семимильными шагами. Есть государыня, но нет правящей длани, как и правления.
– Впрочем, свернём с тернистой дороги обсуждения власти, а поговорим с тобой, Миша, о том, как и чему ты будешь учить моих детей. Вот этого вольтерианства нужно поменьше, и сын и племянник должны любить монарха и быть преданным больше России, чем какой Франции, прости Господи, – определял общие цели обучения князь.
Меня сильно смутила формулировка «преданным больше России». Я, как бы, не вижу ни единой причины, чтобы быть преданным, пусть и в меньшей степени, иному государству. Куракин, как я знаю, не особо осуждает французскую республику. Он рад, безусловно, падению Робеспьера, исподволь нахваливает Директорию. На минуточку, Россия сейчас в антигитлеровской… Тьфу ты, антифранцузской коалиции, а князь симпатизирует французской власти.
– Математика, французской язык, основы латинского… – я перечислял науки, которые должен втолковывать княжеским недорослям.
Если все эти предметы давать основательно, то не останется времени более ни на что. Или сам урок проводить, или придётся готовиться к новым урокам, а ещё долгие приёмы пищи, если в компании с князем, время на одевания-переодевания, сон. Вот и всё. А я ещё хотел тренироваться, писать своё, создавать некоторый задел на будущее.
– Прошу простить меня, Ваша Светлость, но, быть может, часть нагрузки будет у господина Колиньи? – с опаской спросил я.
Эжен Колиньи – француз. Он лекарь, но позиционировал себя, как человек большого кругозора. Бежал от революции, ну и, как всякое отвергнутое во Франции, быстро нашёлся в России. Тут уже традиция привечать отвергнутых иностранцев. Правда, по чести сказать, так многие служат России и помогают нашей державе.
– Француз… позже можешь Колиньи передать латинский язык, а пока он будет пользовать моих людей в имении, – сказал князь.
Куракин жил в некотором романтизме Просвещения. Князь и мне говорил, что был бы готов освободить крестьян. Тут, в Белокуракино, есть приходская школа, которая финансируется от мизерных доходов имения. И, несмотря на то, что имение чуть более, чем убыточное, князь требует увеличить охват крестьян для их образования [в РИ князь А.Б. Куракин освободил своих крестьян в большинстве имений, пользуясь законом «О вольных землепашцах»].
– Ты, Миша, хочешь выделить себе время? Для чего? – словно, обличая меня в каком непотребстве, спрашивал князь.
– Когда, Ваша Светлость, вы меня приглашали к себе в секретари, разговор был более про то, что я стану работать над различного рода законопроектами, слагать письма, вести за вас переписку… – подобное уточнение моих функциональных обязанностей было несколько грубовато.
Вот только обучение сына князя и его племянника, путь он и тот самый будущий великий чиновник Уваров, было лишь сопутствующим. Меня просили подучить детей, а тут я, получается, большую часть своего времени и сил буду тратить на обучение.
– Не прав был Владыко Гавриил. Не столь ты, Миша, покладист. Норов показать можешь. Удивительно сие, так как митрополит ранее никогда не ошибался в оценках людей, – я снова ловил на себе пристальный взгляд князя.
Так можно и дыру прожечь.
– Докажи свою полезность сперва! – голос «покровителя» стал чуть жёстче. – Опосля требуй! Более работы, а менее слов об условиях работы.
– Могу ли я провести аудит имения? – спросил я, словно, забывшись, как будто и не отчитывали меня до того.
Это такой психологический приём, чтобы вовремя сбить у собеседника желание продолжать моральную порку. Сперанский, тот, что до синергии, сейчас бы промолчал, да он предпочёл безмолвствовать и по многим другим вопросам. Но я не могу. Не такой. Да и нет во мне раболепия, пусть и перед таким «вельможей в бегах», как князь Алексей Борисович Куракин. Мы, люди будущего, всё же живём иными ценностными ориентирами, и мне непросто приспособиться под современность.
– Аудит? – смаковал слово князь. – Это что?
Я объяснил. Алексей Борисович лишь небрежно пожал плечами. Смысл посыла был такой: нечем заняться, проводи свои аудиты. Куракин был уверен, что ничего я не обнаружу, мол, образование моё не такое.
– Если только твои познания в математике помогут… Впрочем, я препятствовать не стану, – сказал князь, когда нам принесли уже первую очередь блюд.
Всего у князя подавали не меньше пяти перемен. И это даже немного прижимисто. Князь был франтом, модником, профессионалом в позёрстве, но когда нет тех, перед кем можно показывать себя хлебосольным, Куракин обходился немногим. Сегодня мы отобедали ухой из какой-то рыбы, похожей на судака, после были телячьи отбивные с пшённой кашей, ещё какая-то котлета, я бы сказал «шницель», варёные яйца с чёрной икрой, которую князь предпочитал красной, бисквит, ну, и кофе. На самом деле, очень даже скромненько. На ужин же, куда я вновь приглашён, будет запечённый гусь с гречкой.
После обеда князь решил отдохнуть, а мне предписано проводить первый урок с детьми. Знаю я этот отдых одинокого алкоголика. Нет, Куракин не закладывал за воротник слишком часто, но хандру сбивал именно таким образом.
Следует сказать, что во время уроков недорослям я некоторым образом «отключался» и давал волю той части себя, что составляла сознание Михаила Михайловича Сперанского. Вот в чём никогда я, Надеждин, не был замечен, так в преподавании. Включаться всем своим сознанием в непростое дело обучения детей я решил позже.
Только через три часа я понял, что на сегодня достаточно и закончил уроки. Уверен, что мои ученики, Борис Куракин и Сергей Уваров, утомились, и теперь что им не рассказывай, сколько не требуй, на пользу не пойдёт.
– Закончили? – спросил меня князь, который, как будто дежурил под дверьми.
Что-то мне подсказывает, что так оно и было. Я и сам понимаю, что вёл себя несколько не так, как от меня того ожидали. Да и говорил, строил предложения… Ну, и ладно, уроки, в этом я уверен, прошли замечательно и продуктивно. А вот от князя веяло лёгким амбре.
–Ваша Светлость, сегодня мои ученики меня порадовали, – отвечал я.
– Ну, ты, Миша, говори, если что не так. Пороть может и не стану, но внушение сделаю. Впрочем, – Куракин усмехнулся. – Нужно, и выпорю.
При этих словах Борис вжал голову в плечи, а вот Сергей напротив, поднял в горделивой позе подбородок. Вот они характеры, которые уже в столь юном возрасте проявляются. И откуда всё берётся, если воспитываются совместно. Гены?
– Нужно им выписать учителя фехтования, – сказал я, провожая взглядом детей, которых забрали двое «дядек».
У недорослей были своего рода няни, но мужчины. Ветераны, которые, как считалось, не только присмотрят за мальчиками, но помогут им пристраститься к военной службе.
– Ты, Миша, может и был прав. Я вызвал ещё раз управляющего и сказал, чтобы тот принёс все инвентарные и иные книги учёта к тебе. Заволновался, злодей, аж руки трястись начали. Я тебе ещё кого из охраны дам, а то управляющий мой боевой, инвалид, – сказал князь, естественно используя слово «инвалид» в понятии «ветеран». – И не падай более, а то вон щека раскраснелась, будто лошадь лягнула.
На самом деле щека даже чуть посинела, а один зуб стал пошатываться.
Глава 6
Белокуракино
22 февраля 1795 год
Ничто не ново под Луной. Меня хотели купить. Николай Игнатьевич Тарасов, управляющий поместьем Белокуракино, сразу же предложил деньги.
– Сколько? – спросил я тогда.
Просто интересно, насколько меня оценивают. Так-то я был в дорогом наряде от лучшего петербуржского портного, и если Тарасов в этом разбирается, то мелочь не предложит.
– Четыреста пятьдесят рублей дам, Михаил Михайлович. Более того, что вам положил на год его светлость, – прошептал управляющий.
Сперанский внутри забурлил, закипел. У него случилось то, что можно было бы назвать «острой аллергией на взятку и всяческую коррупцию». У Надеждина таких экзотических болезней не случалось. Однако, никакой частью своего сознания я не собирался брать взятку. Напротив, я стремился найти как можно больше нарушений. И тут, конечно, одними бумагами я не обойдусь. Да и так… некоторое хулиганство проявил, покуражился.
– Хм… – я сделал вид, что задумался. – Как же мало я был оценён.
– Ну, знаете ли! Пятьсот рублей – это очень большие деньги, – управляющий поднял цену моей честности ещё на пятьдесят рублей.
Почти уверен, что любой или почти любой, кто оказался бы на моём месте, не преминул поторговаться до шестисот рублей и непременно взять деньги. А мне было противно, аллергия прогрессировала. А ещё был один проект у меня в голове. О том, как можно не сразу, но со временем, иметь стабильный доход с земли, даже не имея в собственности оную. Но об этом чуть позже, когда проект вырастет в перспективный бизнес-план.
– Прекращаем торг, оставляйте книги, пока уходите, завтра пополудни жду вас, Николай Игнатьевич, у себя! Возьмите сани, вероятно, нам придётся осмотреть окрестности, – решительно, с металлом в голосе, как ранее Сперанский не умел, проговорил я.
Если бы Тарасов умел метать глазами молнии, то я был бы уже сражён. Но мне плевать на эти невысказанные угрозы. Нет, я не безрассудный, я уже послал за Северином и рассчитываю с его помощью составить картину происходящего здесь. Как я понял, охрана и управляющий – это две стороны, пусть, скорее всего, охрана поместья и куплена. Ну, не пойдут же они против князя!
Мой обидчик, после удара которого шатается зуб, уже был рядом с домом и не решался зайти, пока там был управляющий. Но не постеснялся это сделать, как только Тарасов вышел.
– Лучше, ваше благородие, я в ответ получил бы кулаком, – отвечал мне Северин, когда уже в потёмках прибыл ко мне. – Не стану я наговаривать на своих.
– Не наговаривай на своих, я всё уже понял. Прикрывали вы, нанятые князем, грязные дела подлеца Тарасова. Завтра же Его Светлость пошлёт в Старобельск или ещё куда, чтобы выслали роту солдат. Так наводить порядок? Или ты, как и твои други, поспособствуете мне, а я скажу князю, что охрана помогла обличить управляющего? – Северин Цалко задумался.
– Со старшим нужно погуторить, – принял решение казак.
– Утром жду тебя. А ещё… Коли на меня ночью кто нападёт, или загорится дом, то я уже передал письмо князю, он прочтёт его утром, и тогда будет плохо всем, – блефовал я.
Ночь прошла нормально, без серьёзных эксцессов, если не считать кабыздохов, непрестанно лаявших до самого утра, пока эстафету не подхватили петухи. Чтоб они помёрзли все! А ближайший куриный бульон, который я буду пить, надеюсь, будет из самого крикливого петуха.
Семь из десяти свечей были использованы, но я, исследуя учётные книги, нашёл, с чего можно было начать расследование. Хотя, признаться, не так чтобы было к чему прикопаться. Очевидно, что управляющий ворует, но доказать это не так легко, по крайней мере, по предоставленным книгам.
Много, считай четверть, урожая было потеряно. Я мог в это поверить, если бы не обоснование потери. «От 6 сентября сего года…», – писалось в амбарной книге. – «Крестьянин Яков сын Терентия по недомыслию своему и неразумению оставил четыре воза пшеницы на дворе под дождями, отчего зерно погнило. Крестьянин был наказан плетьми, и у него отобрана на месяц корова».
Что за чушь? Кто должен отвечать за то самое зерно? Крестьянин? И что это за наказание такое, забрать корову? Если бы кормилицу забрали навсегда, так нужно было ставить её на инвентарь, а так забрали-отдали. Мутит Тарасов, и это хорошо. Для меня, конечно.
Однако, к управляющему нет негатива, напротив, уже по книгам, как всё было прикрыто, можно сказать, что Тарасов или профессионал, но тут, насколько я знаю, такому не учат, либо от природы весьма смекалист.
Я ведь не за деньги Куракина беспокоюсь. У него есть ещё с десяток похожих имений, большая часть под Саратовом, во всех и не разберёшься. А за то, чтобы я перестал быть для князя «Мишей», а быстрее становился «Михаилом Михайловичем». В один уровень с князем мне вряд ли придётся стоять, не сейчас и не через год точно, но получить уважение хотелось бы. А ещё было бы неплохо, чтобы Куракин поступал так, как того хочу я.
Были и иные весьма сомнительные вещи, что я высмотрел в документах. Так, судя по всему, в имении были три лесопилки. При этом две из них вышли из строя и уже не используются. Моя чуйка говорила, что двух лесопилок никогда и не было.
– Господин проверяющий, – раздавалось за входными дверьми.
Я уже проснулся и даже выполнил небольшой комплекс упражнений. Какой же я хилый! Не больше тридцати секунд простоял в планке, и руки дрожат, а по всему телу начались опасные вибрации, которые могли перерасти в судороги. Отжиматься после планки и вовсе не стал. Но о том, что я далеко не боец, понял ещё ранее, практически сразу после попадания в тело Сперанского. Ничего, воля есть, психологическая готовность и мотивация к работе над собой наличествует, а это главное.
На пороге моего дома облепленные снегом стояли три человека. Двоих я знал – управляющий Тарасов и любитель ласкаться с девушками в барских помещениях Северин. А вот третьего, самого сурового на вид мужчину, видел впервые.
– Я Богдан Стойкович, его светлостью назначенный главой охраны имения, – представился мужчина, более всего соответствующий моим стереотипным представлениям, как выглядели запорожские казаки.
Длинные усищи Богдана, наверняка, серба, сосульками свисали почти до плеч. Был ли чуб у этого человека, не знаю, так как тот мог быть спрятан под высокой меховой шапкой. Северин и Богдан были одеты в полушубки с мехом наружу, Тарасов же имел одежду мехом внутрь, как по нынешней моде принято в аристократической среде.
– Кто отвечает за мою безопасность? – спросил я.
– Так я и отвечаю! – сказал Богдан, как-то потупив взор.
Не нравится мне это. Могут прикончить меня и закапать в сугроб? Могут, если на кону их жизни и большие, действительно большие, деньги. Конечно, нужно будет придумать, что именно сказать князю, но тут могут вдруг появиться волки, роль которых сыграют напавшие на меня обученные собаки или ещё какие звери. Могу же «случайно» упасть с какого холма.
– Хорошо, нынче же пойдём к Алексею Борисовичу и обскажем ему, куда и зачем мы отправляемся, – сказал я.
– Нужно ли по пустякам беспокоить благодетеля? – спросил Тарасов, бросив короткий взгляд на Стойковича.
Я решил немного шокировать местных коррупционеров.
– Ну, так не думаете же вы, что можете избавиться от меня? Пусть князь знает, куда и с кем я уезжаю, а ещё что со мной может какое несчастье произойти, из-за чего я не вернусь с проверки. А коли так будет, то пусть и вызывает солдат, да берёт всех под стражу, – сказал я, внимательно наблюдая за реакцией мужчин.
Даже прожжённого шпиона или диверсанта может выдать реакция, особенно при выводе людей из зоны комфорта. Эти товарищи ни разу не подготовленные психологически, чтобы скрыть свои намерения. Но мне показалось, что всё же меня не хотели убивать, скорее, будут давить на то, чтобы взял деньги. Ножик к горлу приставят, пригрозят смертью, а потом и деньги предложат, да пообещают, коли что, так сразу «бритвой по горлу и в колодец».
Но в таком деле есть серьёзная опасность, что это самое «по горлу» и произойдёт. Там рука дернется, тут нервы не выдержат, или так в роль войдут, что при неповиновении и полосонут. Конечно, дальше князь по голове не погладит, но мне-то какая разница, что там будет дальше. Если бы знать, что эта смерть не окончательная, и я вновь попаду в кого-нибудь и желательно более существенного деятеля, например, в тело Александра Павловича или в какого ещё правителя, так и ладно.
Вот только будет ли такое? Всё больше я думаю, что выбор реципиента был некоторыми обстоятельствами обусловлен. Совпадений между мной и Сперанским на самом деле хватает: тут и имя, и фамилия, и день рождения в самый неподходящий день, первого января, отчества только разные, но отца своего в той реальности я не знал. Дед был чекистом, по его стопам и пошёл, а отец, якобы, погиб при исполнении ещё до моего рождения. Так что, при всём моём уважении к маме, которая всю жизнь жила для себя, скинув сына на деда и бабушку, могло быть всякое. Что же касается фамилии, то Сперанский от латинского sperare-надеяться, получается «Надеждин». А ещё я по образованию юрист, пусть и в экономической плоскости, но юрист. Академию ФСБ не заканчивал, а по протекции деда прошёл обучение после экономического ВУЗа в специальной школе, тайно, чтобы иметь возможность работать под прикрытием.
