У меня создалось впечатление, что кто-то управляет мной, соответственно, моей судьбой. Нет, я не о том, что перенёсся в прошлое, в чём сомнений уже нет. Я о том, что мне, как будто дают время подумать, проанализировать, всё осмыслить, выстроить планы, цели и задачи. Вот и дом отдельный, чтобы пребывать в мыслях.
Это я, словно старик, брюзжал, что меня не пригласили в барский дом, на самом же деле именно здесь, в уединении, у меня больше возможностей для работы, чем, когда быть постоянно на виду у князя. Нужно этим пользоваться, так как скоро Куракин заскучает, и ему потребуется моё общество. С кем ещё Алексею Борисовичу разговаривать о французской революции? Но всего десять свечей дали! Это же так мало. Видимо, у князя дела вообще плохи, или сволочь дворецкий сам решил на мне сэкономить.
– Лэська, пишли! – услышал я голос, когда в углу комнаты раскладывал свои небогатые пожитки.
– Северин, да ты шо, це ж барская хата, – отвечал звонкий девичий голос.
– Не дури, Лэська. Его светлость тута не живёт, – в голосе мужчины чувствовалось, что он теряет терпение.
Ещё мне не хватало сидеть здесь, прятаться, пока какой-то Северин будет приходовать какую-то Лэську. Потому я решил выйти из своего укрытия, а некая игривость и реальная накатывающая скукота создали условия для глупости. Хотя ещё большей глупостью было бы прятаться и слушать всяко-разное.
– Вы, вероятно… – я вышел из укрытия прямо в то место, откуда доносились голоса, сделал это несколько резко, не специально.
– Чёрт поганый! – последнее, что я услышал, прежде чем ожгло скулу.
*……..…..*…………*
Гатчино
21 февраля 1795 года
Двое мужчин обсуждали серьёзные вещи. Глядя со стороны на этих людей, впрочем, даже если подслушивать их разговор, на лице любого человека невольно проступила бы усмешка. Мало того, что мужчины внешне имели массу изъянов, словно рассматриваешь французскую карикатуру, так и предмет разговора казался немыслимым, несообразным положению дел, да и вовсе нелепым.
Это были наследник российского престола, пока не доказано обратное, Павел Петрович Романов и молодой офицер-артиллерист, нынче комендант Гатчино, Алексей Андреевич Аракчеев. Аракчеев был высок, худощав, но жилист, с непропорциональной головой, огромными ушами. А ещё, что несомненно привлекало Павла Петровича, у Аракчеева был несуразный нос, широкий, угловатый, со вздутыми ноздрями.
Нос был важнейшим атрибутом при выборе Павлом Петровичем офицера-артиллериста в свои гатчинские войска. Сам Павел имел чуть вздёрнутый нос «картошкой», и это наряду с низким ростом, часто непослушными волосами делало Павла предметом насмешек со стороны многих, особенно сейчас, во время засилья фаворита матушки Платона Зубова.
Необходимо сказать, что внешность Аракчеева способствовала старту карьеры офицера, но сближению с императором помогли личные качества Алексея Андреевича. Неуживчивый характер наследника натолкнулся на исключительную исполнительность Аракчеева.
И вот, ещё вчера ротмистр, а сегодня уже полковник артиллерии, Аракчеев стал достаточно близким человеком для Павла Петровича. Офицер соответствовал всем тем критериям отбора, которые выстроил наследник. Павел искал офицера-прусака, отлично знающего артиллерию, и нашёл такого в лице уроженца Новгородской губернии Алексея Андреевича Аракчееве.
Аракчеев выполнял любые поручения и приказы Павла Петровича, какими бы нелепыми они ни были и сколь сложными не оказывались. Не задумываясь, Алексей Андреевич делал всё нужное, оставляя инициативу за наследником и никогда не проявляя собственной. Кроме того, Аракчеев был мастером муштры. И то, как овладели искусством шагистики гатчинские солдаты, может быть, было даже на уровень выше, чем подобный навык некогда имелся у лучших гренадёров Фридриха Второго Прусского, кумиром которого себя считал Павел.
– Господин комендант, вы осознаёте степень моего доверия и то, сколь решительное действие я вам предлагаю? – спросил наследник российского престола Павел Петрович.
Павел не любил вести серьёзные разговоры, глядя в глаза собеседнику. Кладезь психологических проблем и фобий привела к тому, что у Павла появились многие привычки, кажущиеся людям пока что забавными. А стань этот человек императором, то забавные привычки станут пугающими. Вот и сейчас Павел Петрович отвернулся к окну, неестественно склонив голову, проявлял изрядную нервозность в разговоре с Аракчеевым.
– Что прикажете, то исполню тотчас, – решительно, словно и не сомневаясь, ответил Аракчеев.
А может он действительно не сомневался, а был таким вот исполнительным механизмом?
– А если мои поступки будут не одобрены матушкой-императрицей? – чуть подрагивающим голосом спросил Павел.
– Что прикажете, то и исполню, – отчеканил Алексей Андреевич.
– Отлично. Я в вас не сомневался! – весёлым голосом воскликнул Павел Петрович.
Настроение наследника российского престола резко изменилось. Он хотел видеть в Аракчееве своего соратника, волновался, что Алексей Андреевич возмутится и станет проявлять верноподданнические чувства к Екатерине. Теперь же Павел был радостен и воодушевлён. Подобные смены настроения у наследника были обычным делом.
– Что ж, давайте с вами рассмотрим диспозицию и наметим план действий, э-э… – Павел хотел сказать: «план действий на момент смерти императрицы», но это было бы явной крамолой.
Между тем, у Аракчеева не было сомнений, чем именно они занимаются. В одной из комнат Гатчинского дворца был составлен макет центра Петербурга за Фонтанкой и дальше, как и на правом берегу Невы. Точные копии домов, храмов, иных сооружений, улиц. Рядом на стене висела большая карта столицы Российской империи.
– Вот здесь, на мосту, нужно поставить не меньше роты, перекрыть вот эту улицу, – Павел указкой показывал места на макете.
Наследник предполагал, что его восхождению на престол могут попытаться помешать. Павел Петрович не мог себе представить ситуацию, при которой Зубовы, прежде всего Платон, чуть меньше Николай Зубов, не попытаются ничего предпринять, будут только ждать и надеяться. Сколько обид и прямых оскорблений пришлось вытерпеть Павлу от этих подлецов! Он уже решил, что пощадит их, чтобы показать свой рыцарский дух, милость. Ну, и для того, чтобы окончательно не испугать всех екатерининских птенцов. Это он знает, а другие, как и сами Зубовы, будут уверены, что снисхождения никому не будет. Вместе с тем, новый император явит своё милосердие, и верноподданные вновь включатся в работу, но уже с удвоенным рвением, так как избавятся от наказания.
Павла Петровича сильно заботили в последнее время распространяющиеся слухи, что матушка-стервь (у себя в голове можно не стесняться говорить так) поставит в обход его, Павла, императором Александра Павловича. Через Николая Ивановича Салтыкова Павел передал письмо матери, чтобы она объяснила, откуда взялись все эти домыслы и досужие рассуждения о вероятном царствовании Александра. Николай Иванович, конечно, ещё тот плут, умудряется быть хорошим и для императрицы и не быть плохим для наследника, но он точно передаст письмо. В обоих случаях нужно проявлять недюжинные таланты, чтобы поддерживать связь с двумя сторонами, если не конфликта, то серьёзного противостояния.
– Ваше Императорское Высочество, – в комнату зашёл единственный приближённый слуга Павла, Иван.
– Что тебе, Ванька? Изрядно отвлекаешь нас, – спрашивал Павел Петрович.
– Так, прибыли-с его сиятельство Николай Иванович Салтыков, – объяснился слуга.
– А-ха-ха-ха-ха, – заливисто рассмеялся Павел. – Вспомни чёрта – и он здесь, прости Господи.
Павел перекрестился, бросил быстрый взгляд на расставленных солдатиков внутри макета Петербурга и поспешил выйти из «Петербурга».
– Господин полковник, а вы останетесь здесь и ещё раз продумайте, как нам осадить гвардейцев и не выпустить их в центр города, – уже выходя из комнаты, не поворачиваясь к Аракчееву, сказал Павел.
Быстрым шагом, семеня своими короткими ногами, Павел направился в свой кабинет.
– Николай Иванович, не думал, не чаял вас нынче увидеть, – с некими нотками сарказма приветствовал графа Салтыкова наследник.
– Отчего же, Ваше Высочество, вы так скверно обо мне думаете? – спросил Салтыков.
– А не от того ли я могу не доверять вам, что Платошка Зубов – ваш протеже? – Павел Петрович пристально посмотрел на Салтыкова.
– Да, когда это было, Ваше Высочество!? Знал бы я тогда, кем станет Платоша, – тон Салтыкова был лилейным, необычайно мягко ложился на любой слух.
– Будет нам пикироваться, Николай Иванович, – Павлу не терпелось продолжить обсуждение с Аракчеевым плана взятия Петербурга под контроль. – С чем прибыли?
– Матушка ваша повелела прибыть вам к 11 марта, – сообщил граф Салтыков.
– А что у нас изменилось, любезный Николай Иванович, что матушка повелела вам сообщить, а не прислала своих янычар? Они-то стребовали бы с меня, а вы просите, – спросил Павел.
Салтыков лишь отшутился. На самом же деле государыня действительно повелела уведомить наследника на одном из приёмов посредством отправки офицеров Семёновского полка. Это уже Николай Иванович Салтыков подсуетился и решил больше нужного не раздражать наследника и не плодить новые проблемы. Павел подчиняется требованиям Екатерины Алексеевны, но всегда делает это столь неохотно, что может и какую глупость сотворить или прилюдно высказать неудовольствие.
Что же касается общения Салтыкова с фаворитом, то Платон Зубов помнит того, кому обязан своим восхождением на Олимп Российской империи. Поэтому и не составляло труда чуточку изменить волю императрицы и послать Николая Ивановича, а не гвардейцев, в обход обыкновению. И так Салтыков поступает во всём. Но он – единственный более или менее прочный мост между бушующим океаном императрицы и пока ещё небольшой речкой, но могущей стать морем, Павла Петровича.
– А ваш нос стал ещё длиннее, – пошутил Павел.
– В сравнении с вашим носом, Ваше Высочество, любой покажется длинным, – ответил Салтыков, и они оба рассмеялись.
Подобные шутки про нос были в манере общения Салтыкова и наследника. Павлу нравилось указывать на чуть более длинный нос графа, ну, а Салтыков всегда тонко чувствовал тот момент, в котором будет удобно отшучиваться.
– Пренепременно буду, Николай Иванович, мне есть, о чём поговорить с матушкой, – сказал Павел и поспешил избавиться от графа, которому не терпелось избавиться уже от компании Павла.
Так что уже через минуту граф, столь быстро выполнивший свою миссию, поспешил в Петербург, дабы рассказать государыне, как сложно было уговорить наследника прибыть на важный приём, но он, Николай Иванович Салтыков, смог заставить Павла Петровича это сделать.
Глава 5
Белокуракино
21 февраля 1795 года
– Ваш… е брод.. ие, – сквозь пелену, размываясь, в сознание проникали звуки.
– Леська, беги! Тебя тут не було! – требовал мужской голос.
– Северинушка, любы, но как же так? – неуверенно отвечал звонкий девичий голосок.
– Дура! Я ударил барчука. Если он какой важный, то меня и сечь станут. Зачем тебе позориться, что была со мной? – настаивал парень.
– Спаси Христос тебя! – уже уходя, проронила та, которую парень называл Лесей.
– Сударь, сударь! – тормошили меня.
– Руки убрал, сука! – взревел я, наконец, придя в себя после нокаута.
Я лежал на полу, в левой щеке пульсировала боль, чуть кружилась голова. Давненько меня так… Впрочем, после похожего удара я и перенёсся в это время.
– Ты кто такой? – спросил я, приподнимаясь.
– Северин Цалко, – отвечал мужчина лет двадцати двух или немного старше.
Зрение вернулось, и я мог отчётливо рассмотреть обладателя весьма тяжёлого удара. Парень был чернявый, имел нос с горбинкой и чуть раскосые глаза, что наводило на мысль о шальных предках, которые ловили татарок для пополнения казацкого войска. Конечно же, не этими женщинами восполняли убыль воинов, а казачатами, рождёнными от полонянок. Парень был рослым и явно на печи не отлёживается, а впитывает казацкую науку. Хотя, есть ли тут казаки? Екатерина же их уже давно того… В будущий рай, то бишь Краснодарский край, отправила, ну, или, действительно, того… в рай.
Могло быть и так, что и не малоросс передо мной, а серб или хорват, последнее в меньшей степени. Здесь рядом, насколько я уже знал, немало станиц и городов, основанных сербскими переселенцами. Впрочем, намешано в этих местах так, что только что индейцев и не было, хотя не факт.
– Так, Цалко, обиды я не прощаю, – сказал я и увидел, как парень понурился. – Вот пока тебя так же не успокою с одного удара, так и буду обиду держать.
Северин поднял глаза, полные недоумения, и посмотрел на меня ещё раз более пристально и заинтересованно.
– Ваш бродь, ты шо со мной на кулачках? Али так решил без ответа ударить? Ты ж, барин, учти, что я не хлопий какой, а казак, и наняли меня до лета, кабы земли охранял. Тому власти твоей надо мной нет. Наказывай деньгой за то, что ударил, слова не скажу, всё, что есть, отдам, но сечь меня и бить – не дамся, – Северин встал, подбоченился. – Только ежели князь прикажет, как батька враз высечет, но не ты.
Было видно, что он не понимает, с кем именно имеет дело. Съезди он так по физиономии Куракину, так засекли бы до смерти, и никто бы слова не сказал, а здесь я, непонятный человек «с бугра».
В это время сложно понять, какого человек сословия, почти что. Знаю, что даже Павел Петрович в иной истории озаботился тем, чтобы человек одевался сообразно сословию, и было сразу понятно: нахрен можно посылать или же послать можно, но после на дуэли биться?
Так вот, я одет, скорее, как интеллигент-мещанин, чиновник самого низшего пошиба. По моей одежде можно было бы предположить, что я – дворянин, но не с той точностью, как при виде князя Куракина. Кто-кто, а Алексей Борисович даже в пути выглядел сущим франтом в цветастых одеждах. Мне же было жаль протирать дорогущие наряды, которые ранее оплатил князь. Так что одет я был простенько, но и не по-купечески, и не по-селянски. Наверняка, смущало Северина и то, что я здесь нахожусь, в домике для гостей самого князя.
– Скажи, барин, кто ты есть? – несколько измученным голосом спросил Северин.
Я улыбнулся. Прекрасно понимаю парня, этой искренностью он симпатичен. Запутался Северин, как ко мне обращаться, и кто я есть вообще такой. Если бы он меня не вырубил, так и вообще проникнулся к нему и сразу же подружился. Мне же нужен партнёр… Как-то двояко звучит… Для тренировок.
– Слушай меня, Северин! Я учитель сына князя и его племянника. Но ты мне должен, – усмехнулся я.
– Барин, так ты лучше мне кулаком, да в морду. Не хочу я должным быть никому, – говорил Северин, явно осмелевший, что я ни какой-нибудь там родственник князя.
– Окстись, решим опосля. Ты, Северин, приходи ко мне завтра поутру, пока ещё князь точно спать будет, поговорим, – предложил я, копаясь в ящике с моими пожитками, чтобы найти зеркало.
– С чего это? – спросил мой обидчик, который, видимо, уже и забыл о том, что сделал.
– А с того, что князь прознает, что ты девок водишь в дом, в который и входить нельзя. Что меня, друга и наставника княжича, по лицу ударил. Так что жду тебя, – решительно, с металлом в голосе, сказал я.
Понурив голову, буркнув что-то вроде «добре, приду», Северин ушёл. Как же хотелось здесь и сейчас проучить этого «недоказака». Именно об этом «наказании» я и говорил Северину. Идти и жаловаться князю? Нет, конечно. Даже тот я, который был до синергии сознаний с человеком будущего, не стал бы так поступать. Что говорить обо мне, Надеждине, чье мужское самолюбие было изрядно задето.
Я уже понял, что все мои навыки из прошлой жизни пока не работают. Дело в моторике. Я знаю, что нужно делать, но не получается, мысли летят быстро, а вот действую медленно. Проводя бой с тенью, приходится, так сказать, «думать медленнее», чтобы успевать сделать то, что планировал. А как можно, к примеру, правильно и эффективно ударить, если рука слабая, растяжки никакой, сухожилия не укреплены тренировками? Так можно повредить конечность даже ударами по воздуху.
Северин. Он удачно попался под руку, вернее, моя щека удачно попалась под его удар. Мне, как я понимаю, сидеть в имении не менее полугода. Чем заниматься я уже знаю: «писать» стихи, готовить трактат по математике и, вероятно, по физике, а также намерен вспомнить из послезнания и сформулировать ту самую Конституцию, которую в иной реальности Сперанский предоставил императору Александру.
Нет, я не столь наивный, чтобы бежать к Екатерине или чуть позже к Павлу и кричать о Конституции. Тут даже это слово нельзя произносить. Но проект будет написан и, вероятно, чуть подправлен. Я учил в университете проект Конституции Сперанского, даже разбирали его на коллоквиуме. Так что задача проста – написать то, что уже знаю, а не вымучить решение о переустройстве общественной системы Российской империи. Мне легче. День-другой и всё – фундаментальный проект готов. Не нужно изучать чужой опыт, вести исследования.
Кроме всего прочего, нельзя забывать об армии. Есть и тут к чему стремиться и не только в технических решениях. Конечно, не престало Сперанскому полки в бой водить, но можно же найти какого-нибудь ретранслятора. Задружиться с Барклаем де Толли или с Аракчеевым и через них прогрессорствовать.
Дел вагон и маленькая тележка, если учитывать, что намерен развиваться физически, ибо испытываю постоянный дискомфорт от этого не совсем удачного тела. Ну, не может человек, не наделённый парой десятков лишних килограммов, задыхаться от пятиминутной быстрой ходьбы! Да и болезненность эта… А ещё психологически мне крайне неуютно, если не сказать больше, от того, что не могу вот такому условному «Северину» набить морду, а лучше провести эффектный приём. Пока что меня на то и хватило, чтобы дать в печень Серафиму, так после того удара я руку три дня баюкал, думал уже, какая трещина в кости.
А между тем, погода стояла прекрасная. Тут, на Слабожанщине, казалось, чуть теплее. Так оно и должно быть, юга всё-таки. Но снега было и здесь вдоволь. Однако, светило солнце и, несмотря на то, что февраль для Петербурга отнюдь не последний месяц зимы, тут уже можно было различить тонкие нотки аромата весны.
Выйдя из дома, сменив дурно пахнувший тулуп на жюстокор несколько устаревшего фасона, с чуть расширяющимися полами, я вышел на морозную свежесть уходящей зимы.
Тот домик, в котором меня поселили, пусть и был основательным, из кирпича, всё же резко контрастировал даже с таким относительно убогим помещичьим домом, где расположился Алексей Борисович Куракин. Что-то мало похоже, что моё жилище – это домик для гостей. Это если только гости с явно низшим статусом, чем у князя Куракина. Но не собирался я жаловаться на своё жилое помещение, а вот что мне выделили крайне мало свечей, при случае скажу.
Моё жилище находилось почти в углу большой огороженной территории, центр которой занимал княжеский сельский дворец. Да, наверное, более всего подходящая характеристика. Чуть вдали виднелись хаты-мазанки с небольшими наделами земли, словно дачи на пять соток. Каждый такой огород был обнесён тыном – плетёным забором. Хозяйственные постройки тоже были. Такие же мазанки, может только менее аккуратные, порой с зияющими дырами.
Как я знал, считается, что люди здесь живут богаче, чем, скажем, на землях сильно севернее. Пусть моим источником информации был сам князь и некоторые более дружелюбные, чем дворецкий Иван, слуги, но не доверять им нет смысла. Тем более, что Сперанский, та некоторая часть меня, прекрасно помнил, как жили крестьяне в том селе Владимирской губернии, откуда он родом. Тут пусть и мазанки, но дома, а там не редкость и полуземлянки. Не шибко хорошо живётся крестьянину. И жить ещё им таким образом долго, тут я вряд ли чем существенно помогу. Хотя, поживём – увидим.
– Михаил Михайлович, – прервал моё прищуренное любование окрестностями знакомый голос. – Вас Его Светлость требует, отобедать с ним.
– Благодарю, – ответил я, демонстративно даже отвернувшись.
Дворецкий Иван раздражал. И то, как он смаковал слово «требует», не приближало время, когда я стану относиться к этому человеку с уважением. И пусть князь вправе «требовать».
Вновь переодеваться. В этом времени внимание к одежде столь пристальное, что небольшая деталь не по месту может привести к серьёзному апломбу, а то и к скандалу. Не то, что в будущем, когда и богатый, статусный человек может надеть джинсы и футболку и в шлёпках пойти в магазин. Редкость, но если верить социальным сетям, а кому же ещё верить, если не им, то все богачи в будущем так и поступали.
Чулки и кюлоты – это неудобно. Где нормальные прямые штаны с карманами? Кюлоты, которые в моём понимании больше бриджи, может и ничего страшного, не сильно стесняли движения, но в комбинации с чулками чувствовал себя, прости Господи, каким-то трансвеститом. Не дай Бог! В целом же понадобилось минут двадцать, чтобы облачиться подобающе и в ту одежду, которая была пошита за деньги князя.
