В палате стало тесно. Лихарев огромен. Значит, в этой жизни мой князь хоккеист. Весело!
– Ну, рассказывай дальше, – вздыхаю я.
Нет, лучше не стало. Там с геометрией по-прежнему проблемы. И с пространственным воображением.
– А чего рассказывать? Я Пашку не виню, момент был игровой. Только моей карьере теперь конец. А я приглашение ждал. В Канаду. Я ж ничего больше не умею. Вот и думал: лучше бы я умер.
– Успеешь. Ты вот что… Помоги-ка мне сесть.
– А мне от зав отделением не влетит?
– Ты же вперся сюда? В палату к одинокой женщине. Не побоялся. Что не одетая. Что в домогательствах обвинят. А зав отделением боишься.
– Да я как-то об этом не подумал…
Думать это не твое, мы эти функции еще в прошлой жизни разделили, Лин! Господи, я вообще о чем?! Какой на фиг Лин! Это Лихарев Иван, форвард таранного типа! Вздыхаю:
– Не бойся, я пошутила. У меня больше половина функций еще не восстановилась. Так что я средний род. Просто хочу понять: ноги не держат, потому что ослабли, или это паралич? Я ведь в нейрохирургии?
– Точно.
– Давай, форвард. Подставь-ка мне могучее плечо. Сам-то не упадешь?
– Спрашиваешь! Я хожу еще плохо, но на ногах стою уверенно. Главное, чтобы голова не закружилась. Никак от этого не избавлюсь.
Это все равно, что прислониться к скале. Какой же он надежный! Я чувствую, как ноги подгибаются, но я их чувствую! Значит просто мышечная атрофия вследствие долгого лежания в бессознательном состоянии.
– Вы что ж творите-то?!
Нянечка. Полы пришла помыть. А тут цирк. Точнее, хоккей. Клюшка это я.
– Все нормально, бабушка, – Лихарев закрывает меня от атаки шваброй.
– А ну в постель, живо! Сейчас медсестру позову!
– Извините, мы погорячились.
Я ложусь обратно в постель. Ноги предательски дрожат, голова кружится. Устала. Но что хотела, выяснила. Я не инвалид. Местами может быть, но эти места необходимо уточнить.
Мне главное ходить. Не то, что этому придурку, который хочет играть в хоккей после двух операций на головном мозге. И романа с вдовствующей императрицей лет этак четыреста назад.
– Лихарев, на выход, – невольно улыбаюсь я. – На скамейку запасных. Сейчас пятерка капельницы заступит на смену. Я, может, хоть усну после этого.
– Так я еще зайду? Ты прикольная.
– Конечно. Я подробности хочу. Про хоккей.
Он прямо расцветает. Это его жизнь, его тема.
– Заметано. Я перед тем, как Пашка меня свалил, та-а-кой красивый гол забил!
– Молодец. И еще хочу понять: мы с тобой в реальности целовались или под наркозом? И почему тогда он получился один на двоих?
– Да ну тебя!
Смутился. А у меня от него, между прочим, двое детей! Вот как ему об этом сказать?!
Выписка
Времечко меж тем течет. Не бежит, куда ему, в больничных-то стенах. Я уже могу вставать. Потихоньку могу ходить, пока еще по стеночке. А Лихарев так и вовсе – одной ногой за порогом.
Но явно не торопится. Хотя весна за окном, так хочется на волю! Я все чаще ловлю на себе вопросительный взгляд Ивана. Неужели вспомнил?!
И хоккеиста моего почему-то не выписывают. Хотя, чего его здесь дальше-то держать? В окно я вижу его друзей. Крутые такие парни. Убойные просто! Хоккейная команда. Ни единого шанса познакомиться с ними у меня раньше не было.
На хоккей я не хожу. Игры не смотрю, даже в фоновом режиме. У меня другие интересы. Дорамы. Одну из которых я себе и сочинила, чтобы выжить.
В открытое окно я слышу, как парни ржут. Весело им. Да еще весна. По больничному скверику фланируют хорошенькие медсестрички. Спускается Лихарев. И все становятся серьезными.
Я хочу знать подробности. У Лина спрашивать бесполезно. То есть, у Лихарева. Он и сам может не знать, почему завис здесь, в Москве. Поэтому плетусь к нашему лечащему врачу.
Сан Палыч аккуратен, дотошен, трудолюбив. Образец зав отделения. Симпатичный. Хотя не герой моего романа. Моего отправили на процедуры, бинты снимать. На этот раз окончательно. Следующий этап – выписка.
– Катя? Заходи, садись.
– Спасибо.
Плетусь к диванчику, на который пристраиваю свой тощий зад. Откидываюсь на спинку: по щекам струится пот. Ловлю на себе внимательный взгляд Сан Палыча. Силюсь улыбаться:
– Я в порядке. Куда меня головой-то положило?
– На бордюр.
– Хороший был бордюр. Крепкий, – невольно трогаю голову. – Скажите, вы считаете меня нормальной?
– Язвишь ты, как здоровый человек.
– Это мой способ защиты. Не рыдать же. Хотя на самом деле мне хреново. Но я не жаловаться пришла.
– А зачем?
Он щелкает мышкой и всем корпусом поворачивается ко мне. Типа: внимательно.
– Скажите, Лихарев сможет играть в хоккей?
– А ты ему кто? Чтобы я отвечал на твои вопросы. Это ведь врачебная тайна. Твоего имени нет в списке лиц, которые могут получать исчерпывающую информацию о состоянии здоровья Вани.
– Я его девушка.
– Девушек на свете много.
– Ну, хорошо: невеста.
– Катя, ты замужем!
– Официально да. Но фактически уже нет. Я хочу подать на развод, потому что встречаюсь с другим.
– Где?! В больничной палате?!
– Место не имеет значения. Главное, что у нас чувства.
– И ты хочешь, чтобы я поверил в твою историю?! Будто бы ты перенеслась в Средневековый Китай и перетащила туда и Лихарева?!
– В эпоху Мин, – уточняю я. – В альтернативную историю. Я поначалу путалась в китайских именах. Пока себя и Лина туда вписывала. Лихарева то есть. Но в итоге мы вписались. И удачно. Мы там поженились.
– Пожалуй, тебе тут надо задержаться. Головой ты серьезно ударилась.
– Понятно: вы мне не верите. А как насчет хоккея?
– Но зачем тебе это знать?
– Хоккеисты хорошо зарабатывают, особенно за океаном. Лихарева уже почти позвали в НХЛ. Хочу жить богато. Лобстеров есть на Карибах и любоваться Мальдивскими закатами на вилле с бассейном. Вон, Овечкин, звезда-звезда! Куча рекламных контрактов, мировая слава. А Лихарев чем хуже? Тоже огромный, и тоже форвард. Так как?
– Катя, Катя, – качает головой Сан Палыч. – Какие Карибы? Ты не долетишь.
– А если долечу?
– Упрямая ты. И хитрая. Но меня не проведешь. Не на деньги ты заришься. В самом деле, веришь, что у вас с Иваном общая судьба. Что вас где-то там соединило. Но я тебе правду скажу: Иван не сможет больше играть в хоккей. У Лихарева серьезная психологическая травма. Плюс рефлексы нарушены.
– А подробнее? Говорите уже.
– Понимаешь, он забыл, как играть в хоккей, – Сан Палыч, похоже, смущен. А уж как я смущена! Что значит, забыл?! – Нейроны штука тонкая. Какая-то часть мозга Лихарева находится в блоке. А вот что ее заблокировало… Или кто. К тому же лед это лед. Твой будущий муж, если, конечно, ты не врешь насчет ваших отношений, сможет твердо ходить по земле. Но хоккей это спорт здоровых людей. Очень здоровых. А если Ване шайба в лоб прилетит? Или клюшкой по голове ударят? Риск велик. Там две сложнейших операции было! Лихарев запросто может оказаться в коме. Или вообще умереть.
– Но и Ваня не рядовой парень. У него могучий организм.
– Поэтому Лихарев еще жив. И относительно здоров. Но со спортом придется завязать. Даже с любительским.
– Поняла вас.
– Но не сдалась, так?
– Да. Куда ему? Охранником к какому-нибудь олигарху? Таксистом? Он самолюбивый.
– Живут как-то люди. Никто не виноват в том, что случилось. Ни с ним, ни с тобой.
– Спасибо за информацию, Александр Павлович, я это учту.
– Ему только не говори.
– За кого вы меня принимаете?
… Сегодня прекрасный майский день. В больничном скверике бесцеремонно расцвела сирень. Махровая, похожая на пломбир, только он не тает на нежном майском солнце, а запекается сахарной корочкой. Ветки нахально лезут в окно, и как пахнут! Моя голова кружится уже от этого запаха, а не от последствий трехмесячной комы.
Наваливаюсь грудью на подоконник и жадно дышу. Я люблю сирень. Обожаю весну. И я хочу жить.
– Спускайся, погуляем, – слышу я под окном знакомый голос.
Я на первом этаже. Стекла сюда кое-как из своей палаты, словно сырое яйцо, подолгу зависая каплей на каждой ступеньке, и у окошка решила передохнуть. Прикидываю: дверь далеко. Которая входная. Лихарев протягивает руки:
– Сигай через подоконник.
– Ты нормальный?!
– Сан Палыч сказал, что физически я здоров. А ты весишь меньше, чем мешок с мукой. Хотя я бы и мешок поднял, – хвастается дурачина.
Но до двери ползти лениво. Да еще ступеньки. Рискну!
Кое-как переваливаюсь через подоконник.
– Что ж вы творите, ироды?! Да кто ж вам разрешил?!
– Спокойно, мамаша, – Иван подхватывает меня в воздухе, спасая от гнева нянечки.
Я в мужских объятьях, в кустах сирени. Романтика! Лихарев ставит меня на ноги, срывает ветку с белыми махровыми цветками и кидает ее в окно, нянечке.
– Варвар! – качаю головой я. – Зачем сирень ободрал?
Но над головой тихий вздох. Мои гринписовские принципы там не разделяют. «Мамаша», заполучившая ветку сирени, довольна. И с кляузой на нарушителей больничной дисциплины к Сан Палычу не спешит.
Мы какое-то время стоим в кустах, в ожидании нагоняя. Но я слышу лишь, как мощно бьется над ухом Ванькино сердце. Обормот притиснул меня к груди и уткнулся носом в мою макушку. Что он там вынюхивает, интересно? След женщины, которую потерял в другой эпохе и в другой стране?
Я колю его кулачком в грудь, костяшками согнутых пальцев и отстраняюсь:
– Пусти.
– Поговорить надо, – Лихарев серьезен, как никогда. Видимо, на что-то решился.
Висну на своем хоккеисте, который осторожно ведет меня на лавочку. Усаживает, прислонив к резной деревянной спинке, а усевшись рядом, уже к себе, к своему плечу:
– Не упади. Меня держись.
– Чего хотел-то?
– Меня выписывают.
– Поздравляю.
– Хоккеисты хорошо зарабатывают, чтоб ты знала.
