– Живут как-то люди. Никто не виноват в том, что случилось. Ни с ним, ни с тобой.
– Спасибо за информацию, Александр Павлович, я это учту.
– Ему только не говори.
– За кого вы меня принимаете?
… Сегодня прекрасный майский день. В больничном скверике бесцеремонно расцвела сирень. Махровая, похожая на пломбир, только он не тает на нежном майском солнце, а запекается сахарной корочкой. Ветки нахально лезут в окно, и как пахнут! Моя голова кружится уже от этого запаха, а не от последствий трехмесячной комы.
Наваливаюсь грудью на подоконник и жадно дышу. Я люблю сирень. Обожаю весну. И я хочу жить.
– Спускайся, погуляем, – слышу я под окном знакомый голос.
Я на первом этаже. Стекла сюда кое-как из своей палаты, словно сырое яйцо, подолгу зависая каплей на каждой ступеньке, и у окошка решила передохнуть. Прикидываю: дверь далеко. Которая входная. Лихарев протягивает руки:
– Сигай через подоконник.
– Ты нормальный?!
– Сан Палыч сказал, что физически я здоров. А ты весишь меньше, чем мешок с мукой. Хотя я бы и мешок поднял, – хвастается дурачина.
Но до двери ползти лениво. Да еще ступеньки. Рискну!
Кое-как переваливаюсь через подоконник.
– Что ж вы творите, ироды?! Да кто ж вам разрешил?!
– Спокойно, мамаша, – Иван подхватывает меня в воздухе, спасая от гнева нянечки.
Я в мужских объятьях, в кустах сирени. Романтика! Лихарев ставит меня на ноги, срывает ветку с белыми махровыми цветками и кидает ее в окно, нянечке.
– Варвар! – качаю головой я. – Зачем сирень ободрал?
Но над головой тихий вздох. Мои гринписовские принципы там не разделяют. «Мамаша», заполучившая ветку сирени, довольна. И с кляузой на нарушителей больничной дисциплины к Сан Палычу не спешит.
Мы какое-то время стоим в кустах, в ожидании нагоняя. Но я слышу лишь, как мощно бьется над ухом Ванькино сердце. Обормот притиснул меня к груди и уткнулся носом в мою макушку. Что он там вынюхивает, интересно? След женщины, которую потерял в другой эпохе и в другой стране?
Я колю его кулачком в грудь, костяшками согнутых пальцев и отстраняюсь:
– Пусти.
– Поговорить надо, – Лихарев серьезен, как никогда. Видимо, на что-то решился.
Висну на своем хоккеисте, который осторожно ведет меня на лавочку. Усаживает, прислонив к резной деревянной спинке, а усевшись рядом, уже к себе, к своему плечу:
– Не упади. Меня держись.
– Чего хотел-то?
– Меня выписывают.
– Поздравляю.
– Хоккеисты хорошо зарабатывают, чтоб ты знала.
– Да уж Овечкина, где только не вижу. И гонорар, и рекламные контракты.
– Причем тут Овечкин? – злится мой витязь распрекрасный. Понятно: ревнует к чужой славе. Все они хотят в книгу рекордов Гиннесса. – Короче: друзья решили мне помочь. Тренер. Даже враги-соперники. Тот же Пашка Басмач. Спать говорит, не могу, зная, что тебя покалечил. Я ж не со зла. Гол пропустили, а кто виноват? Защитник. Вот и приложил. Мне оплатили трехмесячное пребывание в крутом реабилитационном центре. Надо будет – продлят. У меня тоже деньги есть. Ты поедешь со мной.
– У меня денег нет. На крутой реабилитационный центр. И с тобой в одной палате я лежать не могу. Даже если я твоя невеста. Это не свадебное путешествие.
– У тебя будет отдельная палата. Я условие выдвинул: или с тобой или никак.
– Зачем?!
– Ты мне нужна.
– Лихарев, брось. Я чужая жена помимо того, что чокнутая.
– Где он, твой Игорь? В Гималаях, как ты говоришь? Увижу этого гада – убью! – он сжимает огромный кулак. – Пусть лучше там и остается, вне зоны моей досягаемости… А меня девушка тоже бросила.
– У тебя была девушка?!
– Меня почти в НХЛ позвали, – усмехается Лихарев. – Кто ж в Канаду не хочет? Да на всем готовом. Но вышел облом. Я теперь бесперспективный. Она к фигуристу ушла.
– А сама кто? Тоже фигуристка?
– Угадала.
– Я устала. В палату хочу, – голова все больше кружится. И от запаха сирени и от Ванькиных слов.
Рыцарь без страха и упрека. Свалился на мою голову.
– Короче: я тебя отсюда забираю. Транспортировку обеспечат по высшему разряду.
– И что они скажут, твои друзья? Посмотри на меня. Представляю, с кем ты раньше встречался. С какой девушкой. Хоккеист, форвард, талант. Небось, красотка. Эти, как их? Тройные аксели прыгает. А я ногу даже на десять сантиметров от земли не могу поднять. И секунд десять так простоять.
– У тебя есть стержень.
– Чего?!
– Ты упертая. Если мне кто и поможет, то это ты. Я хочу в хоккей играть. Ну, пожалуйста! Ты имеешь доступ к моему сознанию.
– Откуда ты такие слова знаешь?!
– Я внимательно слушал, когда ты говорила.
– Ты даже не понимаешь, насколько все серьезно! Какой у тебя рост?
– Ну, сто девяносто три.
– Плюс коньки. И ты с такой высоты сверзился на лед! Как у тебя только мозги по нему не растеклись!
– Черепушка крепкая, – он трогает шрам на лбу. – Но там и в самом деле какие-то блоки остались. Сказали, психолог нужен.
– Психотерапевт.
– Один фиг. Я-то знаю. Мне ты нужна, не врач.
– Договаривай, Лихарев.
– Понимаешь, Катька, меня как подменили. Будь я ролевиком, без проблем. Так и вижу себя с двумя мечами в руках. И в броне. А на льду не вижу. Верни мне меня, а?
То есть, транспортировать его обратно в Россию, в наше время. Со дна пропасти, в которую мы оба загремели. Но как?!
– Не молчи, – хмурится мой князь. – Говори прямо: поедешь со мной?
Прикидываю: а что я теряю? Нам обоим нужна помощь. Мне как-то надо здесь адаптироваться, в этом мире. А я пока не представляю, что смогу делать, кем работать, на что жить.
У меня нет денег на дорогую клинику. Где со мной нянчились бы, делали массаж, кормили на убой, вкусненько. Зовет ведь. И настойчиво.
– Я подумаю.
Возвращаюсь в свою палату и слышу:
– Ишь, какого парня подцепила! А еще убогая!
В лицо бросается краска. Кто-то мне завидует. Мне! Которую ветром шатает, а голова вечерами болит так, что хочется разбить ее о стенку, чтобы не мучиться.
Подцепила…
Я его себе придумала. А он оказался вполне реальным. Мы пересеклись в одном из пространств и миров, и я перетащила Лихарева за собой. Как бы нелепо это не звучало – в средневековый Китай.
А вдруг Иван выжил лишь благодаря мне? Во время сложнейшей четырехчасовой операции. Именно я держала его, не давая умереть.
Мозг человека изучен мало. Там такие глубины и тайны…
Короче еду!
И храните меня боги! Великий Будда и Всемилостивая Гуаньинь!
Моя история продолжается…
Во бору брусника
Средняя полоса России. Сосновый бор. Во бору брусника, во бруснике два больничных корпуса. Словно два белоснежных круизных лайнера в зеленом море. Хотя, больницей это можно назвать лишь условно. Санаторий, с полным набором процедур и плюшек.
Это я про досуг. Есть кинозал, занятия с персональным тренером и даже вечеринки.
Режим свободный для ходячих, а мы с Лихаревым способны передвигаться, он сам, я с его помощью. Размещение одноместное, у каждого отдельная палата со всеми возможными удобствами и бригадой врачей, которые дежурят круглосуточно. Потому что это все-таки больница. Пациенты есть очень сложные, без рук, без ног, после инфаркта или как я: после ДТП с тяжелыми последствиями.
Пятиразовое питание по меню. Терренкур. Бассейн. ЛФК. Массаж. Физиотерапия. Проще сказать, чего здесь нет. Реабилитационный центр и в самом деле невероятно крутой. Повезло же мне!
Я и не думала, что Лихарев такая ценность. Но оказывается, он нужен не только своей команде, но и сборной. На него рассчитывали. А я его в средневековье уволокла! Да еще в Китай!
Он вроде бы в себе, и в то же время не в себе. В князе Лин Ване. Который погиб, сорвался в пропасть. Конфуций его знает, где князь сейчас. Похоронили его, или так и лежит, терзаемый стервятниками. В костюме жениха.
Знать об этом могу только я. Потому что это моя история. Лихарев с утра на процедурах. Хотя ворчит, предпочитая тренажерный зал. Я смотрю в щелочку, приоткрыв дверь. Любуюсь. Вот это мускулатура! Сразу видно: таранного типа.
Невольно думаю: а что будет, если я его верну? Он же такой… Завидный жених, короче. А если в Канаду уедет, так и вовсе.
А я доходяга. И жизнь у меня была до аварии, в которой меня разметало, обычная. Работа тоже обычная. Внешность обычная. Семья обычная.
Откуда только фантазия взялась. Придумать целый мир. И этого, в соседней палате. Влюбить в себя. Видать, мои ментальные щупальца невероятно цепкие. Я хотела мужика. Героического. И я его заполучила.
– Катька, ау!
Меня щелкают по носу. Засмотрелась, замечталась. А Лихарев меж тем гантели отложил и направился ко мне.
– Погуляем?
Чего ж не погулять? Погода шепчет. Ваня сказал, что могли бы и на море, не вопрос. Средства позволяют. Но на юге сейчас жарко. А нам жара противопоказана. Мы на реабилитации.
Сосновый воздух не просто здоровый. Здесь он такой густой, что можно на хлеб намазывать. Смолистый, с горчинкой. Аж горло дерет. Здесь, в бору, полно укромных местечек. Уютных беседок. Тайных скамеек.
Настоящий рай!
– Присядем?
– Я не устала.
– Я устал.
Смотрит на меня невинно, своими глазюками. Устал он! Явно на уме чего-то. Так и есть! Едва мы садимся, Лихарев задирает мою футболку и своей лапищей бесцеремонно сминает грудь. Левую. Ее и так-то почти не осталось, груди. Жарко шепчет в ухо:
– Как там твои функции, восстановились?
– Нет еще.
– А мои да!
– Вижу. – Эти функции недвусмысленно уперлись в мое бедро. – Ты намерен перебраться в мою палату?
– А чего такого?
