Хозяйка старой пасеки – 4
Наталья Шнейдер
Хозяйка пасеки #4
Оказаться в новом мире подозреваемой в убийстве – не самая большая проблема. Хозяйство в упадке, долгов куча, а местные мужчины будто сговорились, мешая мне жить. Купец требует руку и сердце, гусар считает, будто он их уже получил, граф регулярно доводит до белого каления. Да еще кто-то упорно старается разрушить мою пасеку.
Но я не собираюсь сдаваться! Женихов – лесом, пасеку отстою, да и с хозяйством потихоньку разберусь.
Вот только что делать с графом, который все же сумел украсть мое сердце?
Наталья Шнейдер
Хозяйка старой пасеки – 4
Глава 1
Мы так и не заснули в эту ночь. Было ли дело в моем юном теле, с его неукротимым буйством гормонов, или в том, что Кирилл оказался чутким и нежным любовником, а может – незачем врать самой себе – в том, что я влюбилась в него будто в первый раз в жизни, но мы никак не могли насытиться друг другом.
Мы лежали, обнявшись, и лунный свет – я так и не задернула шторы в спальне – пробиваясь через ветки деревьев, рисовал на обнаженных телах серебристые узоры. Мне хотелось завернуться в Кира целиком, и он, будто чувствуя это, прижимал меня к себе еще крепче, не выпуская ни на мгновение. Такой большой и сильный. Я вдыхала запах его разгоряченной кожи, тихонько касалась ее губами, прижималась щекой к его груди, слушая, как сильно и ровно стучит его сердце, пока мои руки скользят по его коже, пока его объятья согревают меня.
Мы шептали друг другу какие-то нежные, бессвязные глупости, и слова, которые днем были бы смешными и неуместными, сейчас обретали особый смысл – а может, мне так казалось, пока он гладил мои волосы и плечи. Потом слова заканчивались, и мы снова целовались. Сначала лениво и нежно, пробуя на вкус губы друг друга, будто успели это забыть, потом поцелуи становились все горячее, все требовательнее, пока я не начинала задыхаться от желания. Его руки опять исследовали мое тело – но не с благоговейной осторожностью первого раза, а с уверенностью человека, который знает, что нужен и желанен, но знает и как доставить удовольствие. Каждый раз, когда казалось, что предел достигнут, что больше уже невозможно, он находил новую точку на моем теле, от прикосновения к которой по коже пробегала волна огня, и я выгибалась в его руках, бессвязно умоляя о большем, чтобы потом снова затихнуть в его объятьях.
– Светает, – шепнул он, приподнимаясь на локте. – Я совсем тебя измучил.
– Вовсе нет. – Я потерлась носом о его грудь. – Кажется, я впервые за долгое, долгое время отдохнула по-настоящему.
Он тихонько рассмеялся.
– Ты мне льстишь. – Он приподнял мой подбородок, заглядывая в лицо. Большой палец погладил скулу. – Я должен был быть… сдержаннее. Благоразумнее. Но когда ты рядом, невозможно быть ни сдержанным, ни благоразумным.
– На себя посмотри. – Я на миг прикрыла глаза, отдаваясь ощущениям. Его пальцы, поглаживающие щеку. Моя нога, закинутая на его бедро. Благоразумие? Им и не пахнет. – Это ты заставил меня совершенно потерять голову.
Он с улыбкой покачал головой.
– Я думал, ты никогда меня не позовешь. А когда все же позвала – летел как на крыльях. И теперь… Ты сводишь меня с ума.
– Позвала? – не поняла я. – Когда это я успела? Кажется, последние две недели я видела тебя только во сне.
Он рассмеялся, и в этом смехе прозвучало чистое, незамутненное счастье. Он перекатился на спину, увлекая меня за собой, так что я оказалась у него на груди. Его рука легла мне на спину, поглаживая, по коже снова побежали мурашки.
– Ты позвала, – повторил он, глядя в потолок, на котором уже играли первые розоватые отблески рассвета. – И это было самое ясное и самое смелое приглашение, которое я когда-либо получал.
А получал ты немало, готова поспорить. Настроение резко испортилось, хотя какое мне дело до его бывших? Лучше подумать о том, что я сделала не так. Что он мог принять за приглашение? Ясное и откровенное приглашение?
Я сдалась с радостью и не собиралась жалеть о случившемся. Но мне нужно было понять…
– Кир, я не…
– Перестань, жеманиться тебе не идет. Именно в твоей прямоте и смелости особенное очарование. То, что отличает тебя от остальных и во что я влюбился без памяти.
Я смотрела на него, совершенно растерянная. Кирилл прижал мою голову к своей груди, гладя по волосам.
– Я думал… после того, как закончится это расследование, мне придется месяцами осаждать крепость. – И в его шепоте было столько едва сдерживаемых эмоций, что я на миг потеряла смысл его слов, слушая только этот горячечный шепот. – А ты… просто… позвала. Ты невероятная.
Я высвободилась из его рук, чтобы заглянуть ему в глаза. Внутри что-то тревожно сжалось.
– Кир, послушай. Я правда не понимаю, о чем ты. Я скучала. По-настоящему. Я думала о тебе. – Внезапная догадка заставила меня похолодеть. – Ты телепат?
Это ж невозможно, когда другой слышит каждую мысль – даже ту, от которой через миг самой станет стыдно. Да и вообще…
– Кто, прости?
– Умеешь читать мысли? Поэтому ты принял их за призыв?
– Я не умею читать мысли, и раз уж ты настаиваешь… – Он перевернулся на бок, уронив меня на кровать, потянулся к кителю, брошенному на пол. – Тебе не следовало впутывать в это Вареньку, пусть даже ради сохранения тайны. Но я не сержусь. Этот подарок куда ценнее, чем все, что я мог привезти тебе.
Я в совершеннейшем ступоре смотрела на амулет из медвежьего когтя в его руке.
Варенька! С ее дурацкими любовями в голове!
– В Мангазее считают, что если девушке удастся тайно царапнуть мужчину когтем с передней лапы медведя, он страстно полюбит ее. А в Скалистом краю… Это мощный оберег воина и охотника, и за это я тоже тебе очень благодарен. Однако в языческие времена такой подарок от женщины мужчине означал приглашение. – Кирилл провел пальцам по линиям на олове. – Да и узор нельзя интерпретировать двусмысленно. Треугольники – символ мужской силы, ромб с точкой внутри – женское, причем именно женское, не девичье… – Он осекся. – Глаша?
– Я голову откручу этой девчонке! – взорвалась я, слетая с постели.
Напрочь забыв, что дом спит, ни на одной двери нет задвижек и кричать бы совершенно не стоило.
Кирилл сообразил быстрее меня. Дернул обратно на кровать, подмял под себя, зажимая рот. Я задергалась вне себя от бешенства и унижения.
Так подставить! Из благих, так их и разэтак, намерений! Выставить меня опытной соблазнительницей, когда я просто пыталась успокоиться и…
Я готова была провалиться на месте от стыда. Но подо мной была кровать, а на мне – Стрельцов, одной рукой удерживающий над головой мои руки, а второй – по-прежнему зажимающий мне рот, опираясь на локоть. Не лягнуться. Даже не шевельнуться толком. Я все же попыталась. Дернулась раз, другой, еще и еще, пока не кончились силы.
– Тише, – шепнул Стрельцов. – Тише, пожалуйста. Ты перебудишь весь дом.
За окном закричал петух. Скрипнула дверь. Загремела цепь колодца. Эти звуки отрезвили меня. Кирилл, все это время пристально вглядывающийся мне в лицо, убрал ладонь – медленно, будто боялся, что я снова закричу.
– Дом и так просыпается, – прошипела я. – А твою кузину я бы разбудила прямо сейчас. Ведром воды в кровать.
– Ты. Не. Звала, – констатировал он. И что-то будто погасло на его лице.
У меня на глаза навернулись слезы, но я не отвела взгляд.
– Прости.
Он криво улыбнулся.
– За что? За эту чудесную ночь?
– Тебе больно.
Теперь его улыбка стала очень-очень грустной.
– Не в первый раз. Наверное, и не в последний. Переживу.
Я все-таки не выдержала – разревелась. Слезы покатились потоком, а я даже не могла вытереть их, потому что он все еще держал мои запястья.
Как глупо…
И вроде мне-то реветь нечего. Не я же была уверена, что меня зовут, ждут и любят, а эта уверенность оказалась всего лишь следствием дурацкой выходки романтичной девчонки. Это его обманули. Его заставили поверить, что я… что я такая смелая и решительная. Что я знаю, чего хочу. Что я готова.
Но почему-то было так больно, будто это меня предали. Может, потому, что где-то в глубине души, в той ее части, которую я старательно игнорировала, мне хотелось верить, что он пришел просто так. Что ему тоже было невыносимо после наших ссор. Что он тоже не мог уснуть. Что это взаимно – не только страсть, но и эта тянущая боль разлуки.
А оказалось – амулет. Приглашение. Почти приказ, если верить традициям Скалистого края.
Его тело на моем теперь казалось каменно-тяжелым. Вывернуться. Укутаться в одеяло и нареветься всласть.
Кирилл вздохнул. Чуть сдвинулся так, что я снова смогла дышать. Коснулся губами моей щеки, стирая слезинку.
– Глаша…
Я совсем неизящно шмыгнула носом.
– Глаша, посмотри на меня.
Я заставила себя встретиться с ним взглядом.
– Я повел себя как самонадеянный дурак. Так рвался к тебе, что не подумал, что послание и подарок были не от тебя.
– Я правда хотела сделать этот амулет для тебя, – призналась я. – Ведь это твой медведь. Твой трофей. Я хотела быть благодарной. А потом решила… что ты меня не так поймешь.
Я нервно хихикнула. Да что ты будешь делать, то слезы, то смех.
– И, как выяснилось, ты действительно не так понял.
Он выпустил меня. Сел, опершись локтями на колени, и от этой его внезапно сгорбленной спины я снова чуть не разревелась.
– Благодарной? – сухо повторил он. Обернулся, и лицо стало жестким. Повел рукой, очерчивая то ли меня, то ли развороченную постель. – И вот это – тоже благодарность?
Я задохнулась. Так бывает, когда наотмашь падаешь на спину и удар будто вышибает воздух из легких. Несколько мгновений пытаешься втянуть его, но можешь только раскрывать рот, будто рыба.
Наконец оцепенение прошло. Я сползла с кровати, стараясь не коснуться Стрельцова. Чтобы даже воздух, согретый моим телом, его не коснулся. Одним движением накинула на себя рубашку.
– Глаша…
Кажется, до него дошло. Он потянулся ко мне, я увернулась. Как будто это прикосновение могло отравить.
Тонкая ткань рубашки ощущалась доспехом. По крайней мере, сейчас я не стояла голой перед…
Перед кем? Кто он мне теперь? Кто мы друг другу? Еще пять минут назад я знала.
Я глубоко вздохнула. Всю спальню пропитал запах утоленной страсти. Надо будет проветрить, пока Варенька не сунула сюда нос с ее неизменным «ты спишь?».
И простыни…
Хотя девчонки все равно все поймут.
Господи, о какой глупости я думаю.
– Глаша, я не хотел…
– Но ты сказал.
Я шагнула к комоду, где лежал его вчерашний подарок. Положила топорик ему на колени.
– Это была не благодарность. Это была капитуляция. А теперь убирайся.
Долго-долго мы смотрели друг другу в глаза. Только бы не зареветь снова.
