– Разумеется, – я присела в реверансе.
– Ну, в таком случае, скоро начнётся череда балов. Считайте, что вы приглашены на первый же бал во дворце.
Голос мажордома снова взлетел к сводам зала.
– Его сиятельство маркиз Орландо ди Вальдороссо!
Сердце замерло.
– Инквизитор, – прошелестело по толпе.
И я увидела Орландо. Среди многоцветья камзолов чёрный мундир бросался в глаза. Он окинул зал взглядом хищника, высматривающего добычу.
И нашёл.
Наши глаза встретились.
Я не могла отвести взгляд. В ледяных глазах Орландо читалось что-то большее, чем гнев или разочарование – холодная решимость.
Адриан подался вперёд, загораживая меня собой.
– Правда, что граф выкрал вас из-под носа Орландо? – негромко, так, чтобы слышала только я, спросил принц Лоренцо.
Мне стало не по себе. Но врать смысла не было.
– Правда, – ответила я.
– И вы не жалеете?
– Я была не против, ваше высочество, – твёрдо заявила я, – если вы об этом.
– Вы роковая женщина, донна Анна.
Я попыталась улыбнуться, но губы не слушались.
На моё счастье, мажордом избавил меня от неловкой ситуации, объявив:
– Контесса приглашает всех в сад на концерт!
Толпа заколыхались, направляясь к выходу в другой конец зала. Там видимо и находился выход в сад. Адриан забрал стакан из моих дрожащих пальцев, поставил её на поднос проходящего мимо слуги и взял мою руку, положив её на свою. Его пальцы были холодными.
– Идём, – тихо сказал он.
Мы двинулись за толпой к садовым дверям. Затылком я чувствовала взгляд Орландо. Тяжёлый и неотступный.
Глава 6. Четвёртая стихия
Жара спала.
После душного зала лёгкий ветерок, блуждающий между деревьями, должен был принести облегчение. И принёс бы, если бы не появление Орландо.
Едва мы покинули зал, протиснувшись сквозь толпу, закупорившую выход, Адриан увлёк меня в сторону вслед за большей частью гостей, но при этом вливаться в общий поток не стал. Он огибал скопления людей, забирая левее, туда, где толпа была реже.
Я не сразу поняла его манёвр. А когда поняла, мысленно одобрила.
Орландо в тот момент, когда мы покидали зал, всё ещё оставался в противоположном его конце, и Адриан намеренно уводил меня подальше, чтобы избежать опасной близости с инквизитором.
В толпе мы бы завязли, а, лавируя между скоплениями людей, у нас получилось довольно быстро отдалиться от палаццо, не привлекая к себе внимания. Адриан действовал без спешки, без резких движений.
Сад встретил нас запахом нагретой за день земли и роз – к вечеру их аромат стал гуще, слаще, почти осязаемым. Факелы на высоких железных подставках горели вдоль широкой аллеи, отбрасывая по сторонам дрожащие тени. Гравий похрустывал под подошвами обуви.
Я шла, прислушиваясь к разговорам, вдыхая ночной воздух, но напряжение не отпускало и, как оказалось, не зря.
Мы прошли уже порядочно. Я позволила себе выдохнуть и оглянулась только затем, чтобы тут же об этом пожалеть.
Высокая фигура в чёрном камзоле, не спеша следовала в этом же направлении. Взгляд Орландо не отрывался от меня.
Расстояние между нами было шагов тридцать, не меньше. Но под этим взглядом я почувствовала себя так, будто оказалась на линии полёта стрелы, которая вот-вот сорвётся с тетивы. Ни злости на ненавистном лице, ни раздражения – только спокойное, холодное внимание охотника, который не торопится, потому что знает: добыча никуда не денется.
Я отвернулась. Это далось мне с усилием.
– Он прямо за нами, – тихо сказала я Адриану.
– Не сомневаюсь, – спокойно ответил он. – Орландо прирождённый охотник, но и я не жертва. Не оборачивайся. Он не должен понять, что ты нервничаешь.
Легко сказать, а вот не обернуться, чувствуя прожигающий насквозь взгляд, куда сложнее.
Впереди открылась широкая поляна с многочисленными кустами роз. Здесь человеческий поток замедлился и начал расслаиваться на ручейки.
Посреди сада был устроен помост – невысокий, в три ступени, сколоченный из тёмного дерева. По обе стороны от него возвышались канделябры в человеческий рост со множеством свечей. В неподвижном воздухе пламя стояло прямо, почти не колеблясь, и казалось, что перед сценой горят два маленьких солнца.
Вокруг помоста широким полукругом были расставлены несколько рядов стульев – изящные, с резными спинками и бархатными сиденьями. Дамы рассаживались, шурша платьями в первых рядах, мужчины, позаботившись о своих спутницах, отправлялись к более дальним.
В центре первого ряда возвышалось кресло, напоминавшее трон в миниатюре, несомненно приготовленное для принца.
Адриан увёл меня в сторону. Мы прошли между вторым и третьим рядами, пока Адриан не выбрал стул, расположенный с краю «зрительного зала» и частично скрытый пышным кустом белых роз. Пахли розы головокружительно, но это можно было и потерпеть.
Я огляделась и поняла причину выбора.
Принц уже занял своё место и рядом с ним возвышалась чёрная фигура инквизитора.
Куст заслонял меня от них обоих.
– Садись, – негромко сказал Адриан и встал за моей спиной. – Надеюсь, тебе всё-таки удастся получить удовольствие от концерта. Этот скандалист поёт лучше большинства таких как он.
– Каких таких?
– Потом объясню, если не догадаешься, – усмехнулся Адриан, – но вообще-то невинной девушке не обязательно знать такие подробности.
Вот теперь мне стало интересно. Что за человек этот граф? Разжёг любопытство – и оставил мучиться. Я даже про Орландо на время забыла.
Потом всё же вспомнила и бросила взгляд сквозь ветви кустарника.
Орландо больше не смотрел в мою сторону: он стоял за правым плечом принца, слегка наклонившись к нему, и что-то негромко говорил. Принц слушал, не оборачиваясь, с лёгкой, почти неуловимой улыбкой.
Что-то в этой картине было неправильным. Слишком близким мне показалось расстояние между этими двумя, слишком фривольной поза Орландо. Он вёл себя так, словно был на короткой ноге с принцем. Уж не в этом ли причина той приписки в приглашении, где принц настаивал на обязательном присутствии нового владельца палаццо Рамо и непременно с невестой?
Встревоженная этой мыслью, я не сразу заметила, что Кафарелли уже поднялся на импровизированную сцену и застыл в ожидании.
К принцу подошёл мажордом, поклонился и что-то сказал. Тот кивнул и поднял руку.
Голоса мгновенно стихли.
– Маэстро Кафарелли, – произнёс принц Лоренцо негромко, но в наступившей тишине его слова были слышны всем. – Говорят, ваш голос заставляет плакать камни. Так дайте же нам счастье убедиться в этом самим.
Кафарелли отвесил поклон принцу, показавшийся мне довольно небрежным, но восхищённый вздох, пронёсшийся по рядам, убедил меня, что так и положено.
Певец был в том же белоснежном камзоле, что и в зале. Перстни на пальцах поймали свет свечей и вспыхнули холодными искрами. До поклона публике Кафарелли вообще не снизошёл.
А потом он выпрямился и открыл рот.
Я даже не сразу поняла, что это начало пения.
Первая нота возникла так, как рождается рассвет: не резко, а медленно и неотвратимо поднимаясь из тьмы. Она была тихой, почти неслышимой – и всё же пронизала насквозь. Звук шёл не из горла. Казалось, он шёл из самого воздуха, из земли, из пламени свечей – отовсюду одновременно.
Потом нота начала расти.
Высокий голос был похож на женский или даже детский, но за изяществом стояла мощь, неподвластная ни одной женщине. В нём была чистота флейты и теплота виолончели. Он касался верхних нот с такой лёгкостью, с какой ласточка касается крылом верхушек деревьев, и при этом на лице Кафарелли не отражалось никаких усилий. Звук шёл сквозь него, как будто он был проводником.
Дыхание певца не заканчивалось, фраза тянулась, разворачивалась, уходила в высоту. Там, где любой другой певец, из слышанных мной когда-либо, давно бы оборвал фразу, или соскользнул с высоты, Кафарелли парил.
Я слышала, как рядом кто-то из дам прерывисто выдохнул. Чуть дальше раздался сдавленный звук, похожий на всхлип.
Мелодия поднялась ещё выше.
И вдруг что-то изменилось.
Я почувствовала это прежде, чем успела осознать: под моими ногами шевельнулась земля. Ощущение было сродни тому, как если бы весь сад находился на груди спящего гиганта и приподнялся вверх на его вдохе.
Моя стихия, последняя из четырёх, молчавшая с тех пор, как я оказалась в этом мире, откликнулась, как будто голос певца пробил внутри меня какую-то стену. Огонь вернулся раньше всех – почти сразу. Потом воздух и вода. Только земля молчала. Тяжёлая, плотная, она не слышала меня или не хотела слышать. А мою реакцию на голос Кафарелли она почувствовала и отозвалась.
Волна прошла снизу вверх – через стопы, поднялась по ногам вверх, пробудила вибрирующее ощущение в животе и закрутилась в центре груди, рядом с сердцем. Как будто что-то огромное и очень древнее наконец откликнулось и повернулось ко мне.
«Ваш голос заставляет плакать камни!»
Я несколько раз слышала эту фразу, но не воспринимала всерьёз. Слова и слова – просто светская любезность. Но теперь, ощущая как земля отвечает на голос Кафарелли, я подумала: неужели такое возможно?
Что, если в этом мире музыка – это тоже своего рода магия?
На миг мне показалось, что Рейя подняла голову и прислушалась. Я потянулась к ней, но нет, отклика по-прежнему не было. И всё же внутри что-то затрепетало.
Голос Кафарелли уходил в темноту сада, растворялся в ночи и одновременно оставался здесь, между деревьями, переплетался с огнями свечей и факелов. Он не просто заполнял пространство – он его перекраивал. Сад больше не был просто садом. Он стал почти призрачным. Ожили деревья, потянулись ветвями на магический звук голоса, раскрылись ночные цветы, одурманивая ароматом.
Земля продолжала дышать. Я чувствовала это всем телом: лёгкая дрожь под каблуками, почти неуловимая, идущее снизу тепло. Я не управляла этим, просто ощущала.
Впервые с тех пор, как я оказалась в этом мире, земля говорила со мной. И, что удивительно, я понимала её даже лучше, чем в своём родном мире.
Мелодия поднялась выше. Ещё выше. Кафарелли пел с закрытыми глазами, запрокинув голову чуть назад, и казалось, он уже не здесь, а там, куда уносит его голос, – далеко за пределами этого сада, этого вечера, вне этого мира.
Земля под ногами качнулась сильнее. Я услышала испуганный женский вскрик и очнулась.
Одна из дам в первом ряду медленно сползала со стула, цепляясь за сиденье, как будто у стула подломились ножки. Рядом другая схватилась за соседку, но и та тоже пошатнулась. Волна прошла по земле, и стулья качнулись вместе с ней. Пламя свечей метнулось в сторону.
А потом я увидела камни.
Сначала один. Небольшой, округлый, он просто высвободился из земли и поднялся в воздух. Потом другой. Третий. Земля вокруг помоста вспучилась и пошла трещинами, а из трещин, медленно набирая скорость, начали подниматься камни – большие и маленькие, плоские и угловатые. Они кружили вокруг певца – сначала медленно, потом быстрее, и ещё быстрее, закручиваясь в вихрь, светящийся изнутри золотом.
Кафарелли пел.
Он пел с закрытыми глазами и не видел того, что происходит вокруг него.
Пронзительно завизжала какая-то женщина, и в первое мгновение мне показалось это кощунством. Но к первому визгу добавился второй, третий. Гости вскакивали со стульев, отступали назад, подальше от сцены, потому что каменный вихрь захватывал всё больше пространства. Падали на землю первые ряды стульев, опрокинулся трон. На нём к этому моменту никого не было. Я обвела взглядом пространство и успела увидеть Орландо, который под руку уводит принца от опасного места.
Один из слуг уронил поднос, и звон серебра, столкнувшегося с камнями, резанул по ушам.
И тут я поняла.
Не сразу. Сначала появилось ощущение как будто я держу что-то в руках, чего не держала прежде. Это была струна. Нет, даже не в руках. Струна начиналась в моём хранилище силы, сразу под сердцем, а другой её конец скрывался в каменном вихре и в золотистом свечении вокруг Кафарелли.
Это была моя магия. Сама того не заметив, я отреагировала на пение пробуждением четвёртой стихии. Камни в воздухе держала я. Вихрь вокруг певца создала тоже я.
И в тот момент, когда я это осознала, Кафарелли наконец открыл глаза.
Пение оборвалось на самой вершине фразы, там, где звуку полагалось лететь ещё долго. Одновременно с этим лопнула струна внутри меня.
Камни рухнули.
Все разом – с грохотом, с треском, с облаком пыли. Несколько штук ударило в деревянный настил помоста. Один, большой, покатился в сторону фонтана и с плеском упал в воду. Кафарелли стоял в центре этого разгрома – неподвижный, бледный, с выражением дикого ужаса на лице.
Мгновение тишины. А затем над толпой пронёсся крик:
– Колдун! Он колдун!
И началась паника.
Люди бросились в разные стороны, словно спугнутая стая птиц, падали, спотыкались об упавших. Дамы визжали. Ряд стульев опрокинулся с сухим деревянным треском, будто сломалось одновременно множество костей.
Земля под ногами снова качнулась, сильнее, чем прежде.
